Истоки «холодной войны».

Истоки «холодной войны».

ДИДАКТИЧЕСКИЙ ПЛАН

Антигитлеровская коалиция. Союз России с Западом. Надежда на открытие второго фронта. Ослабление помощи союзников. Уверенность Запада. Первый поверженный противник.

Тегеранская конференция. Америка поворачивается к Европе. Основные вопросы и итоги конференции в Тегеране.

Ситуация в мире. Страны Балканского полуострова. Польша. Второй фронт открыт. Стратегия в Азии. Международные организации.

Ялтинская конференция. Подготовка к конференции. Противоречия. Доказательство неагрессивности. Польский вопрос. Американцы в Европе и ООН. Проблема репараций после Тегерана.

От союза к конфронтации. Трумэн. Стратегический курс. Визит Молотова. Мировой порядок. Экономические рычаги.

Потсдамская конференция. Начало конференции. Будущее стран Европы после войны. Новый фактор мировой политики. Судьба Дальнего Востока.



Союз России с Западом

Летом 1941 г. сложились предпосылки для формирования второго (после 1914 г.) союза России с Западом. Во многом этому способствовал тот факт, что британское правительство возглавлял Черчилль, который ни при каких обстоятельствах не был согласен на компромисс с Гитлером. После Перл-Харбора Америка встала в строй антигитлеровской коалиции.

Союз складывался медленно по нескольким причинам. Во-первых, Сталин органически не доверял Западу, а Запад в свою очередь не доверял режиму, который считал искусственным и в устойчивости которого сомневался.

Во-вторых, ведущие английские и американские эксперты в основной своей массе разделяли точку зрения немцев относительно того, что сопротивление России в 1941 г. будет недолгим. Согласно британским официальным оценкам середины июня 1941 г., немецкие армии достигнут Кавказа в конце августа или в крайнем случае в начале сентября.

Третьим препятствием были стратегические соображения. Они были различными у СССР и двух главных держав Запада – Великобритании и США.

Четвертым препятствием в формировании союза были культурные и прочие различия.
Ф. Рузвельт полагал, что Россия – огромная страна, и будущий мир можно построить только в союзе с ней. Черчилль считал, как и после Первой мировой войны, что гранды современного мира могут обеспечить свои интересы посредством союза нации охватывающего все страны. Предполагалось создание мировой организации, в которой крупнейшие державы-победительницы имели бы особый статус. Но сохранится ли равенство среди главных победителей?

Увы, этого не произошло. В ходе войны достаточно быстро изменялось и соотношение сил среди стран Запада. Соединенные Штаты выходят на передовые, главенствующие позиции, а лидером Запада становится президент Рузвельт. Это лихорадило внутри-западные отношения, сказывалось и на отношениях Запада с восточным союзником из-за видения ситуации Британией: в случае победоносного исхода войны Соединенные Штаты будут стремиться вытеснить Британию с доминирующих позиций в Европе, Азии, Африке и Австралии. В то же время США постараются найти общий интерес с СССР. Чтобы предотвратить это, Британия лавировала, стремясь противопоставить союзников друг другу. К примеру, Черчилль весной 1942 г. был склонен сблизиться с Россией, поскольку осознал значимость советско-германского фронта и важность того, чтобы Россия выстояла и была сохранена в составе коалиции, а в начале лета он как бы начал сомневаться в способности СССР выстоять и все более подчеркивал стратегическую значимость США, военная промышленность которых методично наращивала свои мощности.

Менялась также и американская точка зрения. Если в 1939 г. Ф. Рузвельт возлагал на Англию задачу спасения цивилизации, то в 1942 г. он и его помощники уже предусматривали главенство в дуэте Соединенных Штатов. Англичане, находясь под прицелом гитлеровцев, приветствовали принятие Америкой роли мировой державы, но они осознавали неизбежность того, что рост могущества США, принятие ими на себя безусловного лидерства на Западе будет происходить, в частности, за счет западноевропейских союзников.

В то же время произошло обретение Россией веры в свои возможности. В конце концов Россия победила в первую очередь потому, что создала такую военно-индустриальную машину, которая превзошла германскую. Помощь союзников была полезной, но отнюдь не решающей: более 90% военной продукции Россия произвела сама, многократно превзойдя по основным военно-промышленным показателям Германию. Выяснилось, что Россия способна на глобальное соревнование с Западом, если ее танки и самолеты оказались качественно лучше западных образцов. К тому же благополучные западные союзники России не учли, что любая страна, потерявшая более десятой части своего населения, должна испытать национальный шок, стать болезненно восприимчивой, чувствительной в отношении зарубежного воздействия.

Самым большим - пятым препятствием на пути создания союза России с Западом была неравномерность военных усилий. Известие о том, что в 1942 г. второй фронт все еще не будет открыт, явилось, по мнению британского премьера, подлинным шоком для Сталина.

В мае 1942 г. нарком иностранных дел В.М. Молотов совершил перелет в Лондон и Вашингтон, где ему было обещано открытие второго фронта в текущем году. Но это оказалось ложью. Еще два года Россия ценой огромной крови будет сражаться фактически один на один с колоссальной мощью Германии и переломит, после Сталинграда, Курска и «Багратиона» ход мировой войны. Британия, в отличие от Первой мировой войны, сбережет свое молодое поколение, а Америка с невероятной силой ворвется в созданный ослаблением Европы мировой вакуум.

Интеллектуальная задача предвидеть русские намерения стала актуальной весной 1943 г. - когда стало ясно, что СССР выстоит и победит Германию в одиночку. Мы видим этот первый всплеск беспокойства, изумления и ожидания впервые столь очевидным во время визита в Вашингтон министра иностранных дел Англии Энтони Идена. Все, с кем он встречался, словно забыли о Гитлере и микадо; все говорили о Сталине. Какими будут русские, когда судьба отпустит их после Сталинграда и Курска в вольное плавание великой мировой державы?

Западные союзники делились своими оценками той страны, которая в данный момент сдерживала основную мощь Германии, от выживания которой зависело будущее и англосаксонского мира. Президент и премьер-министр обратились к анализу положения третьего из главных участников складывающейся коалиции - России. Разведка и радио сообщали о жестоких боях на советско-германском фронте, о разгроме немцев под Москвой. Рузвельт сказал, что Сталин возглавляет очень «отсталый» народ, и это многое объясняет. Но Россия - огромная страна, и мир будущего можно построить только в союзе с ней.

Черчилль, как и после Первой мировой войны, считал что «гранды» современного мира могут обеспечить свои интересы посредством союза наций, глобального охвата им всех стран. Идея, чрезвычайно близкая и Рузвельту. Этой организацией предстояло стать ООН. Вечером первого дня 1942 года президент Рузвельт, премьер-министр Черчилль, посол СССР М.М. Литви­нов и китайский посол Т. Сунг подписали в кабинете Рузвельта документ под названием «Декларация Объединенных Наций». Так складывалась антигитлеровская коалиция.

На том этапе Черчилль был согласен обсуждать мировую стратегию лишь с Рузвельтом. Такое состояние дел в выработке союзнической стратегии не устраивало многих. Пожалуй, первыми это выразили китайцы. Генералиссимус Чан Кайши получил звание верховного главнокомандующего союзными войсками на китайском фронте и немедленно выразил желание участвовать в выработке большой союзной стратегии. Напрасные усилия. С точки зрения статуса наиболее привилегированного союзника у Англии в США не было конкурентов. Чан Кайши было заявлено, что, находясь в отдаленном и плохо связанном с внешним миром регионе, Китай не может быть членом клуба, главной задачей которого является мировое распределение ресурсов.

Отчетливо стало ощущаться зарождение будущих противоречий во время визита в Москву английского министра иностранных дел Идена в середине декабря. Мы впервые в ходе войны видим достаточно жесткого в отношении союзников Сталина. Он потребовал от Лондона объявления войны Финляндии, Румынии и Венгрии, равно как более четкого определения целей войны и послевоенных планов. Одновременно и черчиллевское руководство проявило первые опасения. В Лондоне уже бродили слухи о будущих советских базах в Норвегии, Финляндии и Прибалтике, ревизии конвенции Монтрё (о Босфоре и Дарданеллах), требовании выхода к Персидскому заливу. Посол Майский старался развеять эти ранние тревоги, смягчить тяжелые впечатления.

На декабрь 1941 года приходится и первое важное проявление союзнической солидарности. Прибывший в Мурманск на крейсере «Кент» вместе с советским послом в Англии Майским Антони Иден заранее приготовил для Сталина меморандум, который должен был ослабить опасения Сталина в отношении возможности англо-американского сговора. Британия и Россия будут вместе сражаться до победы.

Сталин показал Майскому два заранее заготовленных проекта документов. В первом англичанам предлагалось советско-английский Договор 1941 года продлить на послевоенное время. По предлагаемым условиям второго документа Югославия, Австрия, Чехословакия и Греция восстанавливались в предвоенных границах. Право стать независимым государством предлагалось Баварии. Пруссия теряла Рейнланд на западе и восточную свою часть на востоке. Литва (в составе СССР) получала немецкие земли к северу от Немана. Если Франция не восстанавливала свои силы, Англия получала право содержать базы в Булони и в Дюнкерке, а также вооруженные силы в Бельгии, Нидерландах, Норвегии и Швеции. За Советским Союзом сохранялись границы 1941 года, граница с Польшей проходила по «линии Керзона».

Советско-британские переговоры начались в Кремле во второй половине дня 16 декабря
1941 года – битва под Москвой была в самом разгаре. Вышеназванные документы Сталин извлек на свет в начале второго заседания, предложив Идену добавить «небольшой документ» к англо-советскому заявлению о принципах послевоенного мироустройства. Переговоры теперь должны были вестись не об отвлеченных принципах, а о совершенно конкретных территориях. Иден сразу же затребовал консультаций с Лондоном. На третьем заседании, в ночь с 17 на 18 декабря, когда почти слышны были раскаты дальней артиллерийской перестрелки, Сталин попросил внесения ясности в существенный для СССР вопрос. Многозначительным выглядело то, что первый западный союзник – Англия, даже будучи безусловно зависима от СССР в смертельной и бескомпромиссной борьбе на двух океанах и двух театрах военных действий, не пошла на признание довоенного статус-кво, вынудила Сталина задуматься о степени ее лояльности союзу, о степени надежности западных союзников.

И не зря. Он не знал тогда о посланном в феврале 1942 г. государственным секретарем Корделом Хэллом меморандуме президенту Рузвельту, главная мысль которого cводилась к фразе: «Нет сомнения в том, что советское правительство имеет огромные амбиции в отношении Европы, и на каком–то этапе Соединенным Штатам и Великобритании придется выразить свое несогласие». В марте 1942 года американцы и англичане по предложению Ф. Рузвельта разграничили сферы ответ­ственности - мир делился на три зоны. В районе Тихого океана стратегическую ответственность брали на себя США. Ближний Восток и Индийский океан - Англия; Атлантика и Европа - совместное руководство. В Вашингтоне под председательством
Ф. Руз­вельта (заместитель Г. Гопкинс) был создан Совет по делам ведения войны на Тихом океане, куда вошли представители девяти стран.

Рузвельт надеялся, что его советский союзник выстоит, но при этом готовился к худшему. Военный министр Стимсон и генерал Маршалл представили президенту план дей­ствий на случай коллапса советско-германского фронта. Согласно идеям автора этого плана - Эйзенхауэра, западные союзники должны быстро подготовить 48 ди­визий и 5800 самолетов на случай необходимости в экстренных действиях на Европейском континенте до 1 апреля 1943 г. Если же события потребуют более быстрого вмешательства, то предлагались массирован­ные воздушные налеты и рейды на европейское побережье Атлантики.

Начиная с 1942 года главным эконо­мическим рычагом Рузвельта становится ленд-лиз. Белый дом уже ощутил значимость этого ору­дия американской внешней политики и внутреннего роста. Президент Рузвельт убедился и в том, что англичане оказались для России ненадежными союзника­ми. Согласно советско-американским договоренностям, США должны были поставить к 1 апреля 1942 года 42 тысячи тонн стальной проволоки, а поставили лишь 7 тысяч; нержавеющей стали - 22 тысячи тонн вместо 120 тысяч, холодного проката - 19 тыс. тонн вместо 48 тыс. и т.п.

Английский же премьер ни на минуту не забывал о своей миссии охранителя имперской мощи. Премьер-министр думал о том, как предотвратить отход от Британской империи четырехсотмиллионной Индии, как уберечь путь в Индию через Ближний Восток, как сохранить жизнеспособность империи. Его видение будущего предполагало сохранение главных имперских путей (в частности, защиту Египта), действия на европейской периферии, относительно небольшие операции, использование до конца сил Советской Армии и высадку в Западной Европе лишь на этапе коллапса либо СССР, либо Германии.

Черчилль говорил о необходимости добиться доверия Сталина. Он отозвал посла сэра Стаффорда Крипса, не вызывавшего симпатии Кремля, потребовал более пунктуального соблюдения поставок восточному союзнику и сообщил Идену (6 марта), что готов встретиться со Сталиным в Тегеране, Астрахани или любом другом месте. Готовясь к такой встрече, 7 марта Черчилль известил Сталина, что квоты военных поставок в Россию не подлежат сокращению.

Тем временем Япония впервые за пять столетий крушила боевые силы лидеров Запада – Соединенные Штаты, Англию, Францию (в Индокитае), Голландию в Индонезии. Лондон находился в шоке, а в Вашингтоне пока ставили самые скром­ные задачи: «Удержать то, что мы имеем». Западные страны в Азии отступали. Следовало компенсировать поражения на океанах разработкой и созданием атомного оружия.

Именно весной 1942 г. американские ученые увидели реальные перспективы в атомном проекте. В мар­те 1942 года Ф. Рузвельт впервые обозначил окончание работ 1944 годом. Теперь и в уз­ком кругу американского руководства говорили о не­обходимости сделать атомное оружие фактором уже в ходе текущих боевых действий.

Анализ атомной гонки, когда американцы были уверены в недостижимости своего технологического уровня, требует минимальной предыстории, объясняющей позицию Советского Союза. Россия не была слаборазвитой страной в области ядерной физики. Большевистская власть взяла на себя поддержку новой отрасли науки, имея в виду прикладную значимость исследований. Она же придала идейное обоснование масштабным усилиям по модернизации страны.

В 1934 г. И. Курчатовым был построен второй в мире (после Беркли, США) циклотрон. В это время П. Капица уже был любимцем Э. Резерфорда, Л. Ландау изучал физику в Германии вместе с венгром Э. Теллером (который создаст в США водородную бомбу), а Ю. Харитон защищал диссертацию в Кавендише (Англия). Он организует лабораторию взрывчатых веществ в Институте физической химии. Для создания атомной бомбы необходим стал изотоп урана U235. Непосредственно проблемой ядерного распада Курчатов начал заниматься в ленинградском Физико-техническом институте в начале 1939 г.

Читая специальную западную литературу, советские ядерные физики хотели знать, идет ли еще кто-нибудь той же дорогой. И если идет, то какие видит для себя перспективы? Весной 1940 г. преподававший русскую историю в Иельском университете Г.В. Вернадский прислал своему
отцу - академику В.И. Вернадскому статью из «Нью-Йорк Таймс» об исследованиях в области ядерной энергии. Последовало письмо В.И. Вернадского в Академию наук. Это было нечто вроде советского варианта письма Эйнштейна президенту Рузвельту. Результатом явилось создание Специального комитета по проблемам урана. В него вошли Хлопин, Вернадский, Ферсман, Иоффе, Капица, Курчатов, Харитон, решившие изучить путь, ведущий к контролируемой ядерной реакции, к созданию атомного реактора. В октябре 1940 г. создавались три новых циклотрона - два в Ленинграде и один в Москве. Ферсман был направлен в Среднюю Азию за ураном. Курчатов в ноябре 1940 г. сделал обзор осуществляемых в мире усилий на этом направлении и перечислил материалы и оборудование, в которых нуждалась советская ядерная физика. Отвечая на вопрос о возможности создания ядерной бомбы, он ответил утвердительно, но сказал, что она будет стоить примерно столько, сколько стоит крупная гидроэлектростанция.

Идея уже стала частью национальной стратегии выживания. Полагая, что бомба будет создана из урана U235, группа Курчатова изучала различные способы обогащения урана. Резиденты советской разведки за рубежом получили задание следить за процессами изучения ядерной реакции.

В сентябре 1939 г. личный секретарь министра без портфеля лорда Хэнки Джон Кейнкросс передал советской разведке информацию об англо-американском атомном проекте - анализ встречи Британского уранового комитета 16 сентября и «Доклад Комитета по использованию урана для создания бомбы», предполагавших возможность создания урановой бомбы в течение двух лет. Фирма «Виккерс» и «Империэл Кемикал Индастриз» уже готовили необходимое оборудование.

Это означало, что великий прорыв в науке, осуществленный в США в 1942-1945 гг., не был сюрпризом для России, советские ученые уже многое знали о революции в ядерной физике.

Советская разведка докладывала об интенсивных секретных работах на Западе. Англичане тоже были в сложном геополитическом положении, но они 20 сентября 1941 г. решили строить завод для изготовления урановых бомб. Сталин получил сведения об атомных проектах на Западе в марте 1942 г. Иммигрант из Германии Клаус Фукс был английскими ядерщиками привлечен к оценке немецких усилий в атомной области. Он сообщил в Москву, что немцы фактически зашли в тупик, но США и Англия уже строят промышленные объекты по созданию атомных бомб.

В середине сентября в Москву вызвали И. Курчатова, назначенного руководителем советского проекта. Курчатов подобрал известных ему специалистов. Он вернулся в назначенную ему как место исследований Казань в тот самый день – 2 декабря 1942 г., когда Энрико Ферми получил цепную ядерную реакцию в Чикаго. А тем временем разворачивалась Сталинградская битва.
До победы было уже не далеко, но уже контрнаступление под Сталинградом было провидчески названо операцией «Уран».



Возможность открытия второго фронта

Что может сделать Великобритания для России, которая истекает кровью на фронте шириной 2 тыс. миль на Востоке? Пока лишь осуществлять бомбардировки Германии. Но бомбардировки не решают исхода войны.

Максимально возможное: операция «Юпитер» - высадка британских войск в Северной Норвегии в качестве помощи России в тот решающий час. На севере Норвегии находилось примерно 70 германских бомбардировщиков и около сотни истребителей. Они базировались на двух аэродромах, их защищали 10 или 12 тыс. солдат. При всем желании трудно представить себе эту высадку альтернативой «второму фронту» во Франции.

Россия уже год сражалась один на один с Германией и ее союзниками. Если отказать России отстраненно и категорично, Восточный фронт может пасть. Президент Ф. Рузвельт посчитал необходимым обсудить проблему с народным комиссаром иностранных дел В.М. Молотовым. Тот, не мешкая, прибыл в Лондон, прежде всего, имея в виду заключение договора с Великобританией о дружбе и военном сотрудничестве. Это был хороший момент для сплочения всей антигитлеровской коалиции. Для СССР в данной ситуации речь шла о национальном выживании. Безусловно, важным фактором помощи мог стать и двусторонний договор, но более всего - открытие второго фронта в 1942 г. Благодарность за такую помощь была бы бесценным основанием для послевоенного сотрудничества. Речь шла об отвлечении с Восточного фронта, по меньшей мере, 40 германских дивизий. Словесно Черчилль был деловит. Сделаны приготовления для высадки в районе французских городов Шербура и Бреста. Поражение русской армии было бы для человечества величайшей трагедией.

23 мая Черчилль информирует Сталина: «Мы дали Молотову полный и искренний отчет о наших планах и о наших ресурсах. Что касается предложения заключить советско-английский договор, - писал Черчилль, - то он (Молотов) объяснит вам наши трудности, исходящие из того, что мы не можем не учитывать наших прежних соглашений с Польшей, позиции нашего и американского общественного мнения». В час, когда колебались весы истории, Англия не согласилась даже подписать союзнический договор. Обидится ли Россия? В этот сложный момент Москва сочла возможным предоставить Черчиллю новый вариант договора, в котором уже не было пунктов, касающихся прибалтийских государств и Польши. Договор в конечном счете был подписан и, как сказал Черчилль, «мы теперь союзники и друзья на 20 лет».

27 мая начальники штабов снова обсуждали возможность высадки на континенте в августе или сентябре 1942 г. Генералы были настроены скептически, один из них сказал, что атака будет возможна и необходима только в случае, если «мораль» германских войск рухнет. И здесь стимулируемое премьером мнение свелось к тому, что Англия перенапрягла свои силы. Крупномасштабная операция в Европе может быть осуществлена лишь за счет ослабления общих имперских позиций, ослабления положения Англии в ряду великих держав. Черчилль желал сохранить силы для сохранения имперских позиций в мире, а не трать их на том поле битвы, где Германия и Россия ослабляли друг друга.

В Лон­доне Молотов ощутил внутреннее нежелание Черчилля приступить к решающим операциям на конти­ненте в текущем году. На этом этапе Черчилль прятал свои опасения за энтузиазмом в плане фантастических проектов, которыми он пытался прикрыть бездействие на решающем участке - во Франции (операции в Северной Норвегии, высадка двух дивизий неподалеку от германских аэродромов).

Основным способом помощи истекающему в приволжских степях союзнику стали массированные бомбардировки Германии. 30 мая 1942 г. британские военно-воздушные силы впервые совершили налет силою более 1 тысячи бомбардировщиков. Но в ходе операций британской бомбардировочной авиации против Германии пришлось убедиться, что удары с воздуха не всемогущи. Техника бомбометания была таковой, что бомбы падали на расстоянии многих километров от цели. К тому же бомбардировщики становились жертвой германских истребителей, и полеты пришлось перенести на ночное время - что опять же не способствовало точности попадания. Только две трети бомбардировщиков находили свои цели, и из них лишь одна треть бросала бомбы в радиусе ближе пяти миль. Это означало, что бомбометание не явилось достаточно эффективным методом борьбы.

В Вашингтон Молотов прибыл 29 мая 1942 г. далеко не в лучшем настроении - советские войска терпели поражение в Крыму и под Харьковом. Советская сторона не могла не испытывать неудов­летворения по поводу затяжек в американских военных поставках. Первая официальная встреча, на которой присутствовали посол Литвинов, госсекретарь Хэлл, Гопкинс и два переводчика, была далекой от сердечности. Главная идея Молотова была очевидна: четкое определение даты открытия второго фронта в Европе.

Рузвельт хотел понять Молотова как человека. Президент начал с идеи выработки советско-герман­ской договоренности по поводу обращения с военно­пленными обеих сторон. Учитывая тогдашнее офи­циальное отношение советского руководства к попав­шим в плен офицерам и солдатам как к предателям, это была едва ли удачная тема. Моло­тов абсолютно исключил для своего Правительства официальные переговоры с Берлином по вопросу о военнопленных. Рузвельт упомянул об аме­риканских солдатах в японском плену, умирающих от голода.

Вечером Рузвельт ши­рокими мазками нарисовал картину послевоенного мира, в котором произойдет всеобщее разоружение. Германия и Япония окажутся под эффективным конт­ролем. Мир будет обеспечен минимум на двадцать пять лет, и уж, по меньшей мере, на время жизни поколения Рузвельта - Сталина - Черчилля. Опасность возникновения нового агрессора будет пресекаться совместными действиями США, Со­ветского Союза, Англии и, вероятно, Китая, чье вместе взятое население превысит миллиард человек. Беспо­мощную Лигу Наций заменит организация, во главе которой встанут четыре указанных «полицейских». Рузвельт развивал также тему распада колониальной системы. Прежние колонии будут взяты под международную опеку, а затем, подготовленные к самоуправлению, получат независимость.

Атмосфера переговоров несколько потеплела. Мо­лотов не намеревался питать иллюзий - он дал жесткую и реалистическую оценку положения на советско-германском фронте: сдача Харькова, отступление к Волге, неизбежная потеря Крымского полуострова. Надежда для советской стороны заключалась в том, что американцы и англичане создадут второй фронт и отвлекут в 1942 г. примерно сорок не­мецких дивизий. В этом случае СССР смог бы или на­нести Германии в 1942 г. поражение, или сместить общий баланс таким образом, чтобы открылась подобная перспектива. Если потерять время, то к 1943 г. Германия извлечет выгоды из своего гос­подства в большей части Европы, и задача СССР - и союзников - усложнится многократно. Президент США попросил пере­дать главе Советского правительства, что можно ожидать открытия второго фронта «в данном году». Лицо Молотова выразило очевидное удовлетворение. А у Рузвельта возникло ощущение, что лед между ним и Молотовым тронулся. Это было серьезное обещание, данное в самой серь­езной обстановке, и никакие дополнительные коммен­тарии генерала Маршалла и адмирала Кинга о сложности концентрации войск не могли наложить тень на безусловно данное обещание.

Президент США сократил поставки Советскому Союзу на две трети, мо­тивируя свое решение необходимостью быстрого и пол­ного снабжения Англии в качестве предпосылки создания второго фронта. Рузвельт сказал Молотову, что подготовка к открытию второго фронта заставит США сократить поставки по ленд­-лизу с 4,1 до 2,5 миллиона тонн грузов в 1943 г. Рузвельт отметил, что каждый транспорт, отправляющийся в Англию, приближает открытие второго фронта.

Возвратившись из США в Англию, Молотов 9 июня 1942 г. показал Черчиллю советско-американское коммюнике, в котором говорилось об исключительно важной задаче создания второго фронта в Европе в 1942 г.. Черчилль вручил Молотову памятную записку, в которой объяснялось, что проблема десантных судов не разрешена, и это делает высадку на континенте в 1942 г. проблематичной. Черчилль обещал послать на советский фронт самолеты, танки и другое военное оборудование на этот раз дорогой через Персию, а не через опасный норвежский путь; обещал бомбить германские города и индустрию, а также объекты оккупированной Франции. Прибыв в Москву, Молотов огласил коммюнике с обещанием Аме­рики на сессии Верховного Совета СССР.

Но уже скоро стали проявлять себя опасения Черчилля в отношении нового внешнеполитического курса Рузвельта. Американский президент, становясь главнокомандующим величайшей армии (мобилизуемой в эти месяцы), руководствовался собственной стратегией и вовсе не намеревался в каждом конкретном случае советоваться с имперским Лондоном.

Между тем ситуация на южном фланге советско-германского фронта все больше настораживала западных союзни­ков. В пись­ме военного министра Стимсона (одобренного начальниками штабов) от 19 июня 1942 г., об­суждалась возможность поражения СССР. В Африке в этот день Роммель двумя колоннами танков направился к египетской границе, а в Китае японские войска начали наступление против Чан Кайши. Но оба главных деятеля Запада наблюдали прежде всего за началом наступательной операции немцев на советско-германском фронте. Встрево­женный Рузвельт приказал высшим военным руководителям - Стимсону, Ноксу, Маршаллу, Кингу - сделать что-нибудь для помощи русским. Выбор встал между высадкой в Европе, высадкой в Северной Африке в начале сентября, и посылкой американских войск на помощь англичанам в Египет и Ливию.



Ослабление помощи союзников

В арктических морях конвой PQ-16 повел транспортные суда в советские гавани и подвергся налету 260 германских самолетов. Потеряв в холодных водах семь кораблей конвой прибыл в Мурманск и Архангельск. Черчилль, узнав об этих потерях, написал Рузвельту, что судьба конвоя PQ-17 усложняет сообщение с Россией.

Черчилль отказался посылать суда в Россию. Прекращение помощи было суровым ударом – ведь корабли топили в те дни, когда Германия начала свое летнее наступление против Советского Союза.

Не открыв фронта на европейском Западе, союзники нарушили свое слово в критический для СССР момент. Немцы, захватив Севастополь, приступили к своей главной на 1942 г. операции против СССР. При этом Запад резко сократил военные поставки Советскому Союзу, объясняя это подготовкой к высадке в Европе, потребностями открытия второго фронта. И вот, в наихудший для существования России и для союзнической солидарности момент - 14 июля 1942 года - Черчилль, получив поддержку американцев, взял на себя тяжесть сообщения решения об отсрочке открытия второго фронта Сталину.

Для наиболее дальновидных политиков и тогда было ясно, что принесение в жертву Советского Союза означало его ожесточение и подозрительность в отношении западных союзников, покинувших Россию в критический момент ее истории. Эта точка зрения была понятна и ряду английских дипломатов в Москве, которые осознавали, чем может в конечном счете обернуться для англичан ожесточение их восточного союзника. Иден показал Черчиллю телеграмму от нового английского посла в Москве сэра Арчибальда Кера, в которой говорилось, что ухудшение англо-советских отношений чревато долговременными негативными последствиями, и поэтому желательно как можно скорее организовать встречу премьер-министра и Сталина. Черчилль предложил Сталину встретиться в Астрахани или в любом другом месте: «Мы могли бы вместе обозреть события войны и принять совместные решения». По получении этой телеграммы Сталин официально пригласил Черчилля в Советский Союз. Наиболее удобным местом была названа Москва, поскольку ни члены Правительства, ни Генеральный штаб не могли покинуть столицу в момент исключительного напряжения военных усилий. Черчилль быстро согласился - речь шла о жизненных интересах Великобритании, следовало избежать отчуждения России.

Чтобы на высотном самолете пересечь всю горящую Европу, Черчилля в Фарнборо проверили на способность переносить большую высоту - в специальной камере имитировали высоту примерно 5 тыс. метров. После испытания у Черчилля измерили кровяное давление и пришли к заключению, что у 67-летнего Черчилля оно в норме. В Москву Черчилль решил взять только двух своих помощников - генерала Брука и сэра Александра Кадогана. В ночь на 1 августа 1942 г. неотапливаемый четырехмоторный бомбардировщик «Либерейтор» взял курс на восток. Сосредоточиваясь на мыслях о русском союзнике, Черчилль весьма отчетливо понимал, что едет к Сталину практически в положении просителя. Для создания более благоприятной обстановки Черчилль, во-первых, потребовал от адмиралтейства подготовить конвои в Архангельск и Мурманск в сентябре 1942 г. Во-вторых, Черчилль решил ослабить свою ответственность за неосуществление обещания открытия второго фронта, переложив часть этой ответственности на американцев. Он попросил Рузвельта позволить Гарриману - восходящей звезде американской дипломатии - сопровождать его в Москве.

Нарком иностранных дел В.М. Молотов и начальник Генерального штаба маршал
Б.М. Шапошников встретили Черчилля в аэропорту. На государственной вилле № 2 премьера поразила исключительная роскошь обстановки и подчеркнутое внимание окружающих.

Сталин вручил Черчиллю и Гарриману памятную записку, в которой напоминалось, что решение открыть второй фронт было окончательно подтверждено во время визита Молотова в Вашингтон, что советское командование планировало операции летом и осенью 1942 г. исходя из определенности открытия второго фронта. Американцы и англичане фактически нанесли удар в спину своему главному союзнику, поглощенному невероятным напряжением войны. Черчилль пытался оправдать отказ западных союзников от высадки во Франции, а Сталин говорил о том, какие это может повлечь за собой последствия.

Оживление интереса Сталина Черчилль отметил лишь тогда, когда премьер-министр обрисовал ему основные черты предстоящей операции «Торч» - высадки в Северной Африке
250 тысяч англо-американских войск. Западные союзники намерены были захватить все побережье французской Северной Африки. Сталин начал довольно детально расспрашивать о приготовлениях к этой операции. В этом месте Гарриман вмешался в беседу и сказал, что президент Рузвельт полностью одобряет операцию «Торч». Американские войска находятся в процессе активной подготовки. Черчилль нарисовал на листке бумаги крокодила и пытался объяснить при помощи своего рисунка, что западные союзники намерены атаковать мягкое подбрюшье крокодила, а не бить по панцирю.

Черчилль мобилизовал все свое красноречие. Поток феноменальных фраз лился безостановочно, а премьер, ускоряя темп, лишь спрашивал переводчика, сумел ли тот донести суть. Сталин рассмеялся: «Не важно, что вы говорите, важно - как вы говорите». И все же Черчилль ушел подавленным. Вторая их встреча, последовавшая через несколько часов, явилась, пожалуй, нижайшей точкой в отношениях двух стран за период войны. Сталин сказал Черчиллю, что, стоя перед неизбежным, он так или иначе вынужден принять англо-американское решение об отказе от высадки на континенте в 1942 г.

Совершенно неожиданно для Черчилля Сталин в конце второй беседы пригласил поужинать вместе с ним. Этот поздний ужин продолжался более семи часов. Сталин старался сделать так, чтобы за столом не скучали. Он попросил Черчилля прислать дополнительное число грузовиков - в Советском Союзе налажен выпуск достаточного числа танков, но с грузовиками большие сложности. Промышленность выпускает 2 тысяч грузовиков в месяц, а необходимы 25 тысяч. Черчилль пообещал оказать помощь (скоро на фронте увидели американские «Студебеккеры»). Черчилль обрисовал диспозицию основных британских вооруженных сил. По расположению британских войск было ясно, какое значение придавалось Ближнему Востоку и Индии - на них приходилась половина контингента британских войск.

Черчилль сказал, что в начале 1938 года - еще до Мюнхенского соглашения - у него возник план создания союза трех великих государств: Великобритании, Соединенных Штатов Америки и Советского Союза, которые могли тогда повести за собой мир и предотвратить войну. Сталин ответил, что он всегда надеялся на подобную коалицию, хотя при правительстве Чемберлена ее создание было невозможным.

Черчилль сказал, что успех западных союзников в Северной Африке заставит немцев оккупировать побережье Франции (равно как Сицилию и Италию), что отвлечет их самолеты и войска. Сталин предложил Черчиллю обмениваться информацией о военных изобретениях. Он говорил о последних достижениях советской артиллерии, информация о них могла помочь англичанам. В нужный момент Черчилль поблагодарил Сталина за то, что тот позволил передать сорок американских бомбардировщиков типа «Бостон», направлявшихся в Россию, командованию английских войск в Каире. Черчилля волновала степень укрепленности перевалов на Кавказе, могут ли немцы пробиться сквозь них. Сталин сказал, что здесь находятся примерно 25 дивизий, и что перевалы, конечно, укреплены. Нужно удержаться примерно еще 2 месяца, после этого снега сделают горы непроходимыми. Черчиллю было важно то, что Сталин не выражал никакого сомнения в том, что Россия будет продолжать сражаться, и в конечном счете союзники победят. Сталин еще раз заверил Черчилля в том, что Красная Армия выстоит, немцы не выйдут к Каспийскому морю, им не удастся захватить нефтяные месторождения вокруг Баку, и они ни в коем случае не выйдут к английской зоне влияния через Турцию и Иран. Сталин намекнул премьеру, что у него есть план контрнаступления в больших масштабах, но попросил держать эту информацию в самом большом секрете.

Расшифровка кода «Энигма» позволяла Черчиллю знать, сколько войск имел Гитлер в Восточной и Западной части Европы, маршруты перемещения германских войск и кораблей, и многое другое. Тотчас по возвращении из Москвы в Лондон Черчилль получил чрезвычайно важные сведения о том, что германское командование не планирует перенаправить центр наступления со Сталинграда на кавказское направление.



Позиция Запада в отношении второго фронта

Когда 15 декабря 1942 г. посол Великобритании Керр, вернувшись из Москвы, узнал о планах британского командования на 1943 год, он буквально впал в отчаяние.

Историческая истина вынуждает сказать, что в этот самый суровый для СССР час его союзники - амери­канцы и англичане - застыли в выжидательной позиции. Стало ясно, что обещанный второй фронт в Ев­ропе не будет открыт не только в текущем, но и в следующем году. Уэнделл Уилки, возглавлявший республиканскую партию политический соперник Рузвельта, говорил тогда в Москве, что не­выполнение решения об открытии второго фронта порождает страшный риск. И, заметим, начинает делать возможной «холодную войну».

2 декаб­ря 1942 г. физики лаборатории Чикагского универси­тета осуществили первую в мире управляемую ядер­ную реакцию. Центр тяжести в американских исследованиях начинает смещаться с тео­ретических и лабораторных исследований к опытно-конструкторским работам. Президент Рузвельт очертил совокупность специальных мер, направленных на сохранение сек­ретности расширяющихся работ. В США создавалась сложная система прикрытия крупного научно-промышленного проекта. Руководи­тель проекта - генерал Гроувз предпринял необычные даже для военного времени меры безопасности.

Рузвельт и его окружение не были уверены, смо­жет ли атомное оружие быть использованным в ходе текущей войны. Но они полагали, что получают могущественный инструмент воздействия на после­военный мир. Будущую ядерную дипломатию Рузвельт обсуждал, собственно, не с американцами, а с англичанином Черчиллем. Складывается впечатле­ние, что в ответ на согласие Черчилля быть млад­шим партнером коалиции Рузвельт согласился на первых порах приобщать английского союзника к атомным секретам.

Гроувз не знал, что и Россия следит за проектом «Манхэттен». В феврале 1943 г. Курчатов сидел у Молотова в Кремле, поглощенный обзором английских исследований в урановом проекте. Открылась перспективность газовой диффузии и цепной реакции в смеси урана и тяжелой воды. Повторить английский опыт Курчатов пока не мог, в СССР пока было около трех килограммов тяжелой воды. Ядерный реактор Курчатов еще называл «котлом». Он пришел к выводу, что для наиболее перспективный путь к атомной бомбе – плутониевый. Это – поворотный момент. Первые советские циклотроны намечены на 1944 г. Курчатов приводит список лабораторий в Соединенных Штатах, список начинается с лаборатории в Беркли. Государственный комитет обороны приступил к советскому атомному проекту 12 апреля 1943 г. В Академии наук создается так называемая «лаборатория № 2».

В декабре 1943 г. в Соединенные Штаты в качестве члена английской группы специалистов прибыл иммигрант из Германии Клаус Фукс. В течение девяти месяцев он участвовал в разработке теории процесса газодиффузионного разделения изотопов, одновременно находясь в контакте с НКГБ. Через него теперь Курчатов узнал, что в США для выделения плутония используют метод газовой диффузии. Именно в 1943 г. И. Курчатов собрал группу физиков и инженеров для работы непосредственно над конструкцией бомбы. Возглавил эту группу Ю. Харитон.



Капитуляция Италии

В октябре 1943 г. Москву посетил министр финансов США Дональд Нильсон. Принимали его Сталин и Молотов. Нильсон сказал, что маховик американской экономики раскручивается неимоверно, создавая дополнительные мощности. После окончания войны Америка выйдет в мирный период с экономикой на подъеме. В то же время Россия чрезвычайно нуждается в индустриальной и сельскохозяйственной продукции. Оба советских руководителя это подтвердили. Сталин достал список первостепенно необходимых товаров. Нильсон предложил американские кредиты. Пусть совместная комиссия определит необходимую сумму. Сталин отнесся с исключительным интересом к американским предложениям. Если бы события пошли таким путем, то о «холодной войне» не было бы и речи.

Размышляя над будущим союзнических отношений, генерал Эйзенхауэр в феврале 1943 г. предсказал особую значимость взаимодействия антигитлеровской коалиции в Италии. Время испытания союзнической лояльности наступило 25 июля 1943 г. Большой фашистский совет сместил Муссолини и поставил во главе правительства «победителя Абиссинии» - маршала Пьетро Бадольо, который немедленно послал своих представителей к западным союзникам.

Рузвельт вместе с Розенманом и Шервудом работал в своей летней резиденции Шангри-Ла над очередным радиообращением к стране, когда из Белого дома сообщили о низвержении Муссолини, что привело Рузвельта в эйфорическое состояние. 28 июля 1943 г. Рузвельт выступил с очередным радиообращением к стране. «Первая трещина в блоке стран «оси» - преступный фашистский режим в Италии развалился. Пиратская философия фашистов и нацистов не выдерживает противостояния». Итальянский флот направился из Генуи в североафриканские порты под контроль союзников.

3 сентября 1943 г. западные союзники высадились на итальянском «сапоге», имея в кармане тайное соглашение с Бадольо. При этом в Италии Черчилль и Рузвельт решили поставить третьего партнера по великой антигитлеровской коалиции - Советский Союз в положение стороны, не принимающей непосредственного участия в решении судьбы повергнутого противника.

Сталин поддержал прагматичную линию Вашингтона и Лондона в Италии. Чтобы не осложнять положения своих союзников, он не стал выступать против их совместных действий в этой части Европы. Но его интересовало, как США и Англия намереваются управлять первой освобождаемой страной. У Сталина не было сомнений в том, что СССР имеет полное право занять свое место в Союзной контрольной комиссии по Италии. По мнению Сталина, следовало создать военно-политическую комиссию из представителей Великобритании, Советского Союза и Соединенных Штатов для рассмотрения вопросов, касающихся всех государств, которые пойдут на разрыв отношений с Германией. Черчилль отверг это предложение, представив его вмешательством в чисто западные дела. А ведь подобные действия союзников как раз и переросли довольно скоро «холодную войну». Сталина абсолютно не устраивала та пассивная роль, которую западные союзники предназначали России в ходе итальянского урегулирования. 24 августа он объявил союзникам, что роль пассивного наблюдателя для него неприемлема. В конце июня Черчилль говорил послу Гарриману, что Сталин желает открытия второго фронта в Западной Европе для того, чтобы предотвратить появление американцев и англичан на Балканах.

Черчилль предупреждал Рузвельта в отношении возможностей нежелательной внутренней эволюции Италии: крушение фашистских структур власти может привести к социальному взрыву, к укреплению позиций итальянских коммунистов. В стране образовалась опасная поляризация социальных сил. Черчилль предложил Рузвельту пересмотреть общую стратегию в свете поражения Италии. После взятия Неаполя и Рима следует закрепиться на самом узком месте «сапога» и обратиться к другим фронтам. Одна из альтернатив - Балканы.

Между августом и ноябрем 1943 г. советская сторона выдвинула ряд предложений по формированию Политико-военной комиссии и по проведению в Италии некоторых реформ. Вопрос о союзническом взаимодействии встал в практическую плоскость в ноябре, когда в Союзный совет прибыл заместитель наркома иностранных дел Вышинский вместе с двумя высокопоставленными военными помощниками. Для определения статуса советской стороны западные чиновники из Италии обратились в Вашингтон и Лондон. После внутренних совещаний американская сторона приняла так называемую «британскую формулу». Согласно этой формуле, советское представительство по делам Италии должно было иметь «косметическое значение» в Союзной контрольной комиссии, но должно быть исключено из конкретного процесса управления.

Обмен дипломатическими представительствами между Москвой и Римом в марте 1944 г. с новым итальянским правительством чрезвычайно беспокоил американцев и англичан. Почему Москва решила признать Бадольо? Американская сторона постаралась жестко поставить Бадольо на место. Итальянский премьер может действовать только через Союзную комиссию. Западные союзники также призвали и Москву действовать не через двусторонние межправительственные контакты с итальянским правительством, а через Совещательный комитет. Хотя все знали – и сейчас мы знаем определенно - что советские дипломаты и генералы были поставлены западным игнорированием в самое неловкое положение. СССР едва ли мог проводить свою политику в условиях практического остракизма. И все же Молотов посчитал необходимым информировать Гарримана, что Советское правительство не намерено посредством дипломатического признания вторгаться в дипломатические и внутренние проблемы Италии.

Советская Россия постепенно – после своих колоссальных военных усилий – выходила к своим предвоенным границам, неся на себе ношу боев с 80 процентами вермахта. 4 января советские войска вышли к польской границе, а 2 апреля – к румынской. И именно тогда, нарушившие свое обещание западные державы грубо и беспардонно постарались исключить Россию из итальянской политической палитры. Между сентябрем 1943 г. и мартом 1944 г. Союзная контрольная комиссия была западным рычагом, препятствующим участию крупнейшей континентальной державы в решении судьбы Италии.

Стремление СССР участвовать в обсуждении капитуляции Италии, сколь ни здравым оно выглядело в дальнейшем, тогда было воспринято Рузвельтом как ясное указание на то, что Советский Союз, видя «свет в конце туннеля» после битвы на Орловско-Курской дуге, стал более требовательным членом коалиции и более самоутверждающей себя державой будущего. Несомненно, Черчилль катализировал эти настроения Рузвельта летом 1943 года, когда оба они взяли на себя ответственность за еще одну годичную отсрочку открытия второго фронта.

Во все большей степени Рузвельт ощущал недовольство советского руководства тем, что, принимая на себя основную тяжесть войны, СССР не участвовал в важнейших дипломатических переговорах, на которых американцы и англичане решали в свою пользу вопросы послевоенного устройства. Еще один вопрос вставал во всем объеме. Война началась для СССР вторжением немцев по проторенной дороге, по которой прежде шли французы, поляки, шведы. И даже в самое отчаянное время, в конце 1941 года, советское руководство думало о будущих западных границах страны. Оно обратилось к американскому правительству, которое в свете перл-харборского опыта могло бы понять СССР как жертву агрессии. Прекращение помощи в 1943 г. усилило негативные стороны восприятия союзника. В Москве теперь могли резонно полагать, что американцев и англичан в определенной мере устраивает ослабление России, теряющей цвет нации, мобилизующей последние ресурсы.

Именно тогда, в тревожные дни накануне сражения на Курской дуге, союз дал трещины, сказавшиеся в дальнейшем. Факт отзыва после Литвинова из Вашингтона и отказ от встречи с Рузвельтом говорили о наступившем в Москве разочаровании. Вашингтон и Лондон в своем долгосрочном планировании допустили существенную ошибку. Они довели дело в советско-западных отношениях до той точки, когда идея «четырех полицейских», тесного союза США с СССР, Англией и Китаем оказалась подорванной. Нельзя было - без последствий для себя - оставлять Советский Союз вести войну на истощение в течение полных двух лет, с 1942 по
1944 год. Нельзя было думать о двух-трех миллионах избирателей, игнорируя легитимные нужды безопасности великой державы. Встретить Советскую Армию на советских границах - это стало казаться Черчиллю (и, отчасти, Рузвельту) политически привлекательным.

На фоне советско-американского отчуждения лета 1943 г., когда США копили силы, а СССР сражался за национальное выживание на Курской дуге, американо-английское согласие в атомных делах говорит о строе мыслей западных союзников. Создавался союз, защищенный готовящимся сверхоружием, для осуществления западного варианта послевоенного устройства. Обе стороны наметили стратегию дальнейшего ведения войны против стран «оси». Было решено в начале лета 1944 г. начать вторжение в Западную Европу. Были очерчены контуры итальянской кампании.
На фоне советско-американского отчуждения лета 1943 г., когда англичане и американцы копили и сохраняли силы, а СССР сражался за национальное выживание на Курской дуге, согласие в межатлантических и, прежде всего, атомных делах говорит о строе мыслей Черчилля и Рузвельта.



Отношение США к Европе

Рузвельта исключительно интересовали впечатле­ния от встреч в Москве Дж. Дэвиса, который именно в это время возвращается в Вашингтон. Он просил бывшего посла наиболее тщательным образом восста­новить подробности бесед со Сталиным. Огорчило посла более всего то, что Сталин не видел особого различия между американской позицией и английской, он полагал, что стоит перед единым западным фронтом. Сталин не принимал союзников в Северной Африке или бом­бардировки Германии в качестве эквивалента второ­го фронта. Дальнейшее откладывание открытия вто­рого фронта поставит Советский Союз летом 1943 г. в очень тяжелое положение. Сталин подчеркнул, что это повлияет на ведение Советским Сою­зом войны и на послевоенное устройство мира.

Вскоре Рузвельт получил личное послание Стали­на: результат массированного германского наступле­ния летом 1943 г. будет зависеть от операций союз­ников в Европе. Но в конечном счете перспектива до­стижения двусторонней советско-американской дого­воренности приобрела при­влекательность, и Сталин согласился встретиться с Рузвельтом в Фейрбенксе (Аляска) в июле или августе 1943 г., однако просил понять, что не в состоянии назвать точную дату встречи ввиду существующих исключительных обстоятельств.

Лишь после отъезда Дэвиса из Москвы Сталин полу­чил горькое сообщение от Рузвельта об еще одном крупном - на год - откладывании открытия второго фронта. Накануне исторического сражения на Кур­ской дуге союзники отказали Москве в самой необхо­димой помощи. Практически первый раз в ходе войны президент Рузвельт попал в ситуацию, когда его радужное вос­приятие грядущего, особенно характерное для него с середины 1942 г., столкнулось с менее обнадежи­вающей перспективой. Рузвельт не без основания ожидал, что теперь совет­ская сторона может снова ужесточить свою позицию, предложения о советско-американской договоренности повиснут в воздухе. Советские руководители не ви­дели смысла заниматься сомнительным проектирова­нием будущего, когда СССР предлагалось пробиться к нему через схватку с вермахтом, а Соединенные Штаты в это время наращивали индустриальные мощности.

Не только несправедливое распределение военного бремени начало разделять США и СССР в 1943 г. Все большую значимость в двусторонних отношениях стал приобретать польский вопрос. В США жило несколько миллионов поляков (они традиционно го­лосовали за демократов), американское правитель­ство уже несколько лет поддерживало польское правительство в эмиграции, находившееся в Лондоне. Но их поддержка по требованию президента Рузвельта не распространялась пока на проблему будущих границ Польши и СССР. Рузвельт понимал, что этот взрыво­опасный вопрос может разорвать и без того тонкую ткань совет­ско-американского сотрудничества.

Как часть выхода из сложного положения Руз­вельт продолжал настаивать на реализации идеи двусторонней советско-американ­ской встречи. На ней, он надеялся, будет достигнуто внутреннее понимание, невозможное на трехсторонних перегово­рах. Рузвельт в этот момент сделал не очень достой­ную попытку доказать Черчиллю, что идея двусто­ронней встречи исходила не от него, а от Сталина. Американская дипломатия переживала тяжелое вре­мя, когда, надеясь получить после завершения конфликта весь мир, она оттолкнула двух главных своих союзников. Следовало поправить дело, под угрозой оказались самые замечательные послевоенные планы.

Война многое изменила в Америке. В частности, она привела к росту централизации в правительственном аппарате. Нужды войны требовали единоначалия. О высокой степени централизации и секретности планирования говорят ближайшие сотрудники президента. Президент занимал уникальную позицию, никто не мог его дублировать, и никто не был в состоянии поделить его прерогативы.

Пройдет несколько месяцев, и ситуация изменится после тегеранской встречи «большой тройки». Но сейчас, глядя на биполярный мир, Рузвельт не был уверен в возможности прочного контакта с СССР, и поэтому он откровенен в своей геополитической игре. Эта откровенность, вероятно, достигла своего пика в последний день работы англо-американской конференции «Квадрант» - 24 августа 1943 г. Из Москвы было получено послание, в котором выражалось недовольство по поводу закулисных переговоров Запада с итальянцами. Неприглашение восточного союзника не увеличивало его доверия к Западу. Конференция «Квадрант» интересна для исследователей дипломатической стратегии Рузвельта тем, что на ней стало видно растущее внимание американской внешней политики к европейским проблемам. Рузвельт впервые начинает реально беспокоиться о том, что в Европе, если постоянно откладывать прямое вторжение, можно и опоздать. Президент решительно настаивает на концентрации войск в Англии. Он задумывается над разработкой экстренных планов в случае неожиданного ослабления Германии.

В Квебеке Рузвельт был необычно откровенен: возникает ощущение ситуации «карты на стол». Осознавая, что в результате войны две страны - США и СССР станут сильнейшими, он начинает думать вслух о двух полюсах и о роли в послевоенном мире прочих великих держав. Ясно, что дни Германии и Японии сочтены, что Советский Союз победоносно выходит в Центральную Европу, что контакты с СССР напряжены из-за саботажа Западом открытия второго фронта, что США могут еще долго быть заняты Японией, в то время как СССР пока не дал обязательства выступить на Дальнем Востоке и мог бы иметь возможность после победы над Германией развязать себе руки в Европе.

Девятого августа, когда Италия подписала капитуляцию, и англо-американцы начали там высадку, Черчилль предложил Рузвельту пересмотреть общую стратегию в свете поражения Италии. После взятия Неаполя и Рима следует закрепиться на самом узком месте «сапога» и обратиться к другим фронтам. В этом случае одной из альтернатив были Балканы. Одновременно предлагались действия возле Додеканезских островов в Эгейском море.

Рузвельт не считал на данном этапе и в данной военной конъюнктуре политически выгодным выдвижение американских войск на Балканы. Это отвлекало силы с берлинского направления
(в случае внезапного ослабления Германии). К тому же подготовка удара в гористой местности требовала значительного времени. В Москве интерес США и Англии именно к Балканам поймут однозначно. В отношениях «великой тройки» трещина появится раньше времени. Поэтому Рузвельт пока не соглашался на прямой поворот западных союзников с Апеннин на Балканы.

К лету 1943 г. министерство финансов США определило, что за годы войны американцы отложили наличными и в облигациях семьдесят миллиардов долларов. Теперь антигитлеровская коалиция производила военной продукции в три раза больше, чем страны «оси». Поток военной продукции через Атлантику значительно превысил потопляемый немцами тоннаж. Битва за Атлантику была выиграна. Военное производство США в 1943 г. превысило показатели годичной давности на 83 процента.

В октябре 1943 г. Рузвельт представил конгрессу программу помощи возвращающимся с фронта военнослужащим в получении образования - т.н. «Билль о правах солдата», который впоследствии позволил миллионам простых американцев получить образование, что в конечном счете изменило лицо Америки. На срок от года до четырех давалась гарантия от безработицы, специальные кредиты, особые права на лечение. Президент назначил Бернарда Баруха ответственным за решение послевоенных проблем.

Первой по времени задачей американцев в Европе в сентябре 1943 г. стало выведение из войны Италии и ее оккупация. Рузвельт потребовал от главнокомандующего союзными войсками в регионе - генерала Эйзенхауэра добиться от нового итальянского правительства, возглавляемого фельдмаршалом Бадольо, безоговорочной капитуляции (обещая негласно при этом мягкое обращение в процессе оккупации страны). Но итальянцы (как и американцы) недооценили реакции Берлина. Немецкая военная машина уже разворачивалась против неверного союзника. Части вермахта стали окружать итальянскую столицу, король вместе с Бадольо бежал в Бриндизи, поближе к союзным штыкам. Люфтваффе планомерно уничтожала итальянский флот, остатки которого устремились в сторону Мальты. Немецкие парашютисты во главе со Скорцени освободили Муссолини, и состоялась «трогательная» встреча фашистского дуче и нацистского фюрера.

Началась массированная высадка союзных войск, но расчеты на итальянскую покорность и германское смятение оправдались не полностью. Вместо триумфального подъема вверх по «итальянскому сапогу» наблюдались мучительные движения завязших в локальных боях англо-американских войск.

Рузвельт в конце августа 1943 года размышлял, не слишком ли далеко он зашел в отчуждении с главным воюющим союзником. Воевать с Россией Америка и Англия не намерены. Рузвельт, собственно, был готов, что при определенных обстоятельствах зоной влияния России станет Венгрия, Австрия, Хорватия. Рузвельт был восхищен производительностью военной индустрии России. Он хотел обсудить с советским руководством послевоенные планы сторон. Возникла идея личного обсуждения этих вопросов со Сталиным. В послании, направленном в Москву 4 сентября 1943 г. Рузвельт снова предлагает встретиться в Северной Африке после 15 ноября.

Происходит своеобразное тектоническое смещение. Немцы остановлены под Курском. Возникает передышка и - впервые - благоприятные перспективы для продвижения на Запад.
В этой ситуации, говоря уже не с позиции слабости, советское руководство ответило на американское предложение о встрече согласием. Тому было много причин, но важнейшие - опасение негативных результатов напряженного состояния коалиционных отношений (1), явное стремление прервать традицию англосаксонских союзников решать основные вопросы между собой (2). Ответ Сталина поступил к Рузвельту 8 сентября. В нем содержалось предложение встретиться «большой тройке» в Иране в ноябре - декабре 1943 г.

Наблюдая в Гайд-парке за великой осенней грустью природы, президент в начале ноября
1943 г. получил давно ожидавшееся согласие Сталина на встречу в Тегеране. Он тут же наметил встретиться в Каире с Чан Кайши, а затем вместе с Черчиллем отправиться в Тегеран.



Основные вопросы и итоги конференции в Тегеране

После многочасового полета президент Рузвельт впервые в жизни попал в расположение Советской Ар­мии. «Священная корова» совершила посадку на советском аэродроме в нескольких километрах от Тегера­на, «в огромной равнине, с Тегераном и снежными пиками на севере... Огромная нищета кругом». Лишь одну ночь провел Рузвельт в американской делегации. Сообщения о заговоре против «большой трой­ки» были переданы советскими представителями через посла Гарримана, и Сталин предложил Рузвельту, во избежание опасных разъездов по ночному Тегерану, остановиться на территории советского посольства.

Встреча Руз­вельта со Сталиным произошла довольно неожиданно для президента. Он был в спальне, когда Сталин направился к центральному зданию посольства. Пре­зидента выкатили в большую гостиную, а в двери медленно входил невысокого роста человек в наглухо застегнутом кителе. По воспоминаниям телохранителя Майкла Рейли, первая встреча была впечатляющей. Хотя Сталин был низкого роста, но производил впечатление крупного человека. Защитного цвета военная форма блистала благодаря только что введенным в Советской Армии золотым погонам.

После первых рукопожатий началась полу­торачасовая беседа. Уже в ней Рузвельт постарался очертить контуры той политики, которая ему казалась оптимальной для двух величайших стран. Во-первых, он постарался довести до Сталина свое мнение, что европейские метрополии потеряли мандат истории на владычество над половиной мира. Он говорил конкретно о необходимости вывести Индокитай из-под француз­ского владения, осуществить в Индии реформы «сверху донизу». Во-вторых, Рузвельт указал, что хотел бы видеть Ки­тай сильным. Эти два обстоятельства уже круто меняли предвоенный мир. Рузвельт воспринял реакцию Сталина как понимание своей линии.

Рузвельт предложил обсудить общую военную стратегию. Сталин говорил о перево­димых с запада на восток германских дивизиях. Руз­вельт, рассчитывая на «Оверлорд» - высадку в Нормандии, пообещал оттянуть с советско-германского фронта 30-40 дивизий. Рузвельт постоянно имел в виду вопрос вступления СССР в войну против Японии. Он настолько ценил эту возможность, что категорически запретил своим военным поднимать данную проблему первыми. Сам же он обсуждал со Сталиным лишь отдаленные аспек­ты борьбы с Японией: наступление в Бирме, дискуссии с Чан Кайши в Каире. На этом раннем этапе Сталин не выказал желания поставить все точки над i, и Руз­вельт отнесся к его сдержанности с пониманием. В Тегеране оба лидера - Рузвельт и Сталин - ощущали растущую мощью своих держав.

Сталин бережно относился к достигнутому, как ему казалось, пониманию с американцами. Он резко выступил против идеи Черчилля и нанести удар по «мягкому подбрюшью». Балкан совместными усилиями американская и советская делегации преодолели балканский уклон Черчилля.

На первой пленарной встрече Рузвельт сделал об­зор состояния дел на фронтах с американской точки зрения, и предпочел начать с Тихого океана. После характеристики американской стратегии в войне против Японии он обратился к более важному, по его сло­вам, европейскому театру военных действий. После полутора лет дискуссий западные союзники приняли в Квебеке решение помочь советскому фронту посредством высадки во Франции не позднее мая 1944 г. Обещание открыть второй фронт до 1 мая 1944 года президент США все же считал нужным обусловить успехом операций в Италии и в Восточном Средиземноморье. Затем президент поднял близкую ему в послед­ние дни тему укрепления Китая - того четвертого, который не присутствовал на этом высшем уровне.

В своем выступлении Сталин заявил, что занятость на германском фронте не позволяет Советскому Союзу присоединиться к войне против Японии, но это будет сделано после победы над Германией. Что касается Европы, то оптимальным способом возобладания антигитлеровских сил было бы движение союзных армий со стороны Северной Франции к Германии. Италия как плацдарм наступления на Германию не годится, а Балканы в этом плане лишь немного лучше. Сталин спросил, кто будет главнокомандующим союзными войсками во Франции и, узнав, что назначения на этот пост еще не состоялось, выразил скепсис по поводу успеха всей операции.

Черчилль, самый красноречивый среди присутствую­щих, заметил, что за круглым столом заседания со­средоточена невиданная еще в мире мощь. Черчилль был прав по существу, но эта мощь распределялась между тремя участниками уже неравномерно. По мере того, как Советская Армия в жестоких боях поворачи­вала движение войны на запад, СССР становился одной из двух (наряду с США) величайших мировых сил. В то же время происходило относительное ослаб­ление Англии.

Сталин бережно относился к достигнутому, как ему казалось, пониманию с американцами, резко выступил против Черчилля и его идей удара по «мягкому подбрюшью». С советской точки зрения, Турция не выступит на стороне союзников. Слабей­шим местом германской зоны влияния была Фран­ция, именно там и следовало прилагать основные усилия. Американская и советская делегации совместно преодолели «балканский уклон» Черчилля. Но, нужно сказать, что и у англичан, столь подозрительных в этом отношении, не возникло опасений по поводу со­ветской политики на Балканах. Сталин сказал, что его страна наполовину не заселена, у русских много дел у себя дома, и у него нет желания постараться овладеть Европой. Черчиллю он напомнил время его борьбы с коммунизмом. Пусть премьер не беспокоится, теперь-то русские знают, как трудно установить коммунистический режим.

Лидеры трех величайших стран, решив главный вопрос, могли немного заглянуть в будущее. Рузвельт высказал заинтересованность в послевоенной оккупации части Европы американскими войсками. Географически его интересы простирались на северо-за­падную Германию, Норвегию и Данию. Видимо, Руз­вельт полагал, что эти страны и области наиболее стабильны политически, наиболее важны стратегически и послужат плацдармом для расширения американской зоны (порты Северной Атлантики, кратчайший путь из США, возможность продвижения на уязвимый европейский юг). Рузвельт рассчитывал иметь в Европе оккупационные силы размером около миллиона человек. Сколько времени они будут там стоять, было неиз­вестно. Пока Рузвельт говорил об одном-двух годах. Если в Европе возникнет угроза миру, то США вышлют к ее берегам корабли и самолеты, а СССР и Англия выставят контингент сухопутных войск.

По мнению Черчилля, после окончания войны в Европе, которая может завершиться уже в 1944 г., Советский Союз станет сильнейшей континентальной державой, и на него на сотни лет падет огромная ответственность за любое решение, принимаемое в Европе. Западные же союзники будут контролировать другие регионы, господствуя на морях. Впервые мы видим, что Черчилль допускает преобладающее положение одной державы - в данном случае Советского Союза - в Европейском регионе.

Рузвельт, беседуя отдельно со Сталиным, выдвинул идею создания на самом высоком уровне послевоенной организации, в верхнем эшелоне которой находились бы «четверо полицейских», трое из которых присутствовали в Тегеране, а четвертым был бы Китай. Сталин высказал сомнения. Открытое выделение четырех гегемонов исторического развития не понравится всему остальному миру. Европейские нации, для которых эта идея означает утрату ими положения центра мирового влияния, сразу же выступят против.

Выходом из истории как лабиринта войн является лишь всемир­ная организация. В нее вошли бы тридцать пять - сорок государств, которые периодически соби­рались бы в разных местах и вырабатывали бы рекомендации по актуальным вопросам. Исполнительный комитет, в который входили бы четыре великих державы, уполномочен решать все вопросы, кро­ме военных. Лишь «четыре полисмена» имели бы полномочия воздействовать немедленно на любую угрозу миру.

По двум главным вопросам (Западная Европа и Китай) взгляды Рузвельта и Сталина были ближе друг к другу, чем к позиции Черчилля. И это обусловило определенное отчуждение американцев и англичан, сближение СССР и США на частично антианглийской платформе. Стало ясно, что две великие новые силы пришли на смену старым европейским державам. Интуиция говорила ему, что за столом проис­ходит могучее дипломатическое смещение сил, СССР и США постепенно занимают единые позиции по ос­новным мировым вопросам.

На чем Сталин твердо стоял - так это на том, что против возможности агрессии со стороны Германии и Японии в будущем следует создать эффек­тивные контрольные механизмы. Рузвельт пол­ностью поддержал своего собеседника. Он предложил, чтобы части старых колониальных империй - Индокитай и Новая Каледония, представ­ляющая угрозу Австралии, а также Дакар, который, будучи в ненадежных руках, представляет угрозу Америке, были взяты под опеку заинтересованных стран.

В Тегеране и Рузвельт, и Черчилль одобрили намере­ние Советского Союза произвести изменения границы между СССР и Польшей. Черчилль это сделал в первый же день встречи, вечером. Рузвельт тогда вы­ждал паузу. Но в последний день конференции он абсолютно недвусмысленно заявил Сталину, что одоб­рил бы перенос восточной польской границы на запад, а западной польской границы - до реки Одер. Прав­да, Рузвельт сделал оговорку, что потребность в голо­сах польских избирателей на президентских выборах 1944 г. не позволяет ему принять никакое решение здесь, в Тегеране, или наступающей зимой по поводу польских границ.

Склонившись над картами, Черчилль и Сталин обозначили то, что Черчилль назвал хорошим местом для жизни поляков, их новые границы. Руз­вельт фактически присоединился к их выводам. Именно как достижение компромисса воспринимал Рузвельт советско-американское понимание на конфе­ренции по всем основным вопросам. Эта идея отражена в едином коммюнике и во всех последующих коммен­тариях президента. Это был первый - и самый красноречивый случай официальной благодарности советского руководства за поставки по ленд-лизу.

Протоколы Тегерана позволяют сказать следующее: здесь наметилось подлинное советско-американское по­нимание в отношении того, что Германию надлежит поставить в положение, при котором она перестанет быть возмутителем европейского мира и источником агрессии. Рузвельт показал понимание опасений СССР в отношении Германии как державы, дважды в XX веке ставившей под угрозу существование России. Этот момент более всего способствовал советско-американско­му сближению на данном этапе.



Страны Балканского полуострова

В мае 1944 г. Объединенный комитет начальников штабов рассматривал возможность создания западного блока государств, возглавляемых Соединенными Штатами. И генералы отвергли эту идею. Причиной была совершенно очевидная боязнь, что Советский Союз в ответ создаст блок зависимых от него государств Восточной Европы. То был первый намек на возможность создания того, что станет Североатлантическим союзом. И Рузвельт, и Черчилль пока проявляли чрезвычайную осторожность.

Нет никаких сомнений в том, что подобные проекции на будущее чрезвычайно интересовали Москву. В результате британский премьер Кларк Керр навестил Молотова и постарался успокоить его: англичане, мол, планируют создать западноевропейский блок для того, чтобы как-то сбалансировать русскую и американскую мощь; речь может идти о взаимной обороне.

Черчилль не желал строить мир будущего на неких нематериальных субстанциях. Доверие - в его понимании - должно было основываться на силе. В поисках нового места Англии Черчилль обратился к возможностям современной военной технологии.

Продолжение атомного сотрудничества США с Англией и отказ от такого сотрудничества с СССР обещало реализацию плана о превосходстве двух «полицейских» Запада над двумя «полицейскими» Востока. Этот курс имел достоинство уже наигранной схемы, она, казалось, гарантировала двумя западным державам доминирование на мировой арене на годы вперед. Но у этого курса были и свои недостатки, свои опасности. Столь очевидная демонстрация солидарности англосаксов бесспорно могла насторожить СССР. Однако Черчилль и Рузвельт неукоснительно шли своим курсом: 13 июня 1944 г. ими подписывается Соглашение и Декларация о доверии, в которых подчеркивалось, что США и Великобритания будут сотрудничать исключительно друг с другом в деле овладения контролем над запасами урана и тория во время и после войны.

А великий фронт от Балтики до Карпат бурно перемещался в июле – августе 1944 года.
В течение двух фантастических недель пять центральных фронтов прошли почти полтысячи километров, ослабив свой порыв только перед самой Варшавой. Западные специалисты спрашивают, почему Советский Союз не завершил войну в 1944 г.? Ведь он к тому времени имел преимущество в танках, артиллерии, авиации. Одним из объяснений служит то, что предстояло вначале решить проблему Балкан. Именно сюда переместился центр наступательных усилий Советской Армии - наступила очередь южан. Здесь был создан новый - 4-й Украинский фронт численностью в восемнадцать дивизий во главе с генералом Петровым для выхода через Карпаты в Венгрию. Перед Петровым поставили задачу осуществлять связь между Коневым и двумя фронтами, которым были поручены балканские проблемы (Малиновский и Толбухин).

Эти фронты представляли собой огромную силу в миллион солдат, тридцать восемь советских дивизий. На этом пятисоткилометровом фронте Ставка требовала выхода на западный берег реки Прут. Малиновский намеревался выйти в Молдавию и Северную Румынию ударом между румынскими и германскими войсками с целью окружить немцев в районе Кишинев-Яссы. Оба фронта провели набор среди жителей, остававшихся в оккупации. Этот набор дал Малиновскому 265 тысяч рекрутов, а Толбухину – 80 тысяч молодых ребят, проведших почти три года в немецкой оккупации. Теперь их учили «достоинству поведения советского человека на иностранной территории». Эта территория была рядом.

Румыния была наиболее важной страной для России и для Запада. Во внешней политике Румынии после Первой мировой войны были «две константы» - приверженность санитарному кордону против России и ориентация на одну из великих держав. Румынские попытки сблизиться с западными союзниками начались в 1944 г. Вашингтон постарался воспользоваться ими, стремясь оценить свои возможности здесь. Американцы шли своей излюбленной дорогой. В марте 1944 г. госдепартамент США предложил заморозить все дискуссии о территориальных проблемах, касающиеся Румынии, и подтвердить желание сохранить Румынию как независимую страну. Американцы довольно жестко отвергли британское предложение предоставить Румынию России.

Что должна была думать Россия, ее военно-политическое руководство, которое именно в это время вытолкнули из Италии? Именно в конце марта 1944 г. Объединенный комитет начальников штабов пришел к выводу, что русское участие в сдаче Италии и последующем управлении ею оказалось «непрактичным», отчего русских представителей попросили не вмешиваться в чужие дела. И именно тогда возникает румынская проблема. Но история имеет свою иронию и вскоре предстояло обсуждение вопросов, касающихся выхода из войны Финляндии. Об этом Черчиллю сообщил его собственный Форин Офис 23 августа 1944 г.

2 апреля 1944 г. советские войска пересекают границу СССР с Румынией и издают прокламацию о том, что они не преследуют цели овладения какой-либо частью румынской территории или смены существующего социального порядка В середине августа Советская Армия пробилась через германскую линию обороны, и в Румынии поднялся политический вихрь.
В Бухаресте возникли четыре группы антифашистского сопротивления (одна коммунистическая). Они вышвырнули пособников немцев и взяли в свои руки управление страной. Бои прекратились 23 августа 1944 г., и через несколько дней были оговорены условия перемирия, за основу которых были взяты апрельские предложения советской стороны – несколько смягченные. Уменьшена была сумма репараций и создана свободная зона для правительства. Вопрос об участии западных держав в управлении низвергнутой Румынией встал в конкретную плоскость. После Италии прошел всего лишь год и роли поменялись: теперь уже западные союзники будут требовать от России участия в румынских делах. В основном Москва им ответит по прочувствованному ею итальянскому сценарию.

Ради американского реализма нужно признать, что государственный департамент уже на ранней стадии пришел к заключению, что русские воспользуются итальянским прецедентом и постараются принять капитуляцию Румынии от лица всех союзников. Черчилль лично отметил в конце сентября 1944 г. умеренность требований русских. СССР потребовал выплаты на протяжении шестилетнего периода 300 млн долл., восстановления румынской гражданской администрации на расстоянии от 50 до ста километров за линией фронта – предполагая здесь верховный военный контроль СССР. Москва пообещала Бухаресту значительную долю Трансильвании (отданной немцами Венгрии). Американская сторона стала пристрастной там, где русские были особенно чувствительны – репарации. Румынская армия принесла Советскому Союзу неисчислимый вред, и Россия готова была показать свое благородство: она просила не более одной пятой причиненного ущерба.

Непонимание в Румынии в отдельных вопросах родилось из полностью противоположного опыта. Для советского офицера представить себе, что румынские нефтяные месторождения, снабжавшие всю немецкую армию, на самом деле принадлежат американским и английским владельцам, было просто немыслимо. Если эти владельцы позволили колоссальной военной машине Германии воевать используя свою нефть - то уже за одно это они должны быть наказаны. Такова была логика любого советского офицера, воспитанного вовсе не на принципах святости частной собственности. Когда американские и британские бомбардировщики бомбили нефтяные месторождения в Плоешти, они никак не разбирали, чью собственность они уничтожают. Пришедшие русские войска тоже нуждались в бензине, а уничтоженная гитлеровцами нефтяная промышленность СССР нуждалась в нефтяном оборудовании - часть которого советские части изъяли как репарации у румын. Заметим: полное слияние национальных интересов и частных интересов отдельных владельцев - стало законом и правилом для политики США в Восточной Европе, и это было неожиданно для Москвы. Советские власти заявили, что права американцев и англичан ненарушимы, но этим властям было нелегко представить себе, что последует за этим заявлением. Для американского руководства не менее интересной, чем судьба американской частной собственности в Румынии были выводы из текущего анализа поведения советских властей. Русские больше заинтересованы в ведении военных действий, чем в «социализации» Румынии. Москва не склонна передавать власть местной коммунистической партии и вполне удовлетворена рабочими отношениями с Крестьянской и Либеральной партиями. Американская разведка (ОСС) сделала вывод, что местным коммунистам не дано благословение Советского Союза. На данном этапе это успокаивало Вашингтон.

4 ноября 1944 г. произошла реорганизация румынского кабинета министров; поименованные две партии получили десять министерских постов из семнадцати. Известный антикоммунист возглавил критически важное министерство внутренних дел. Американская разведка докладывала, что возглавлявший советскую администрацию Вышинский обещал королю Михаю всяческую поддержку, делал ставку на националиста-генерала Радеску. К удовлетворению короля он обещал не делая Румынию коммунистическим государством; жаждал от Румынии поведения дружественного соседа, чем вдохновил короля. Но в Контрольной комиссии американцы и англичане продолжали пребывать в состоянии изоляции - ровно так, как советские представители чувствовали себя в Италии.

Ситуация в Болгарии в значительной мере напоминала румынскую. 5 сентября СССР объявил войну Болгарии, и через четыре дня София затребовала перемирия с Россией (очень популярной в народе) и объявила войну Германии. Болгары стремились наладить двусторонние отношения с Москвой наилучшим образом - советские войска уже входили в страну. В организованном
10 сентября правительстве треть мест занимали коммунисты, но две трети были настроены найти приемлемый модус вивенди на прежней социальной основе. Советские войска вошли в Софию в конце сентября, объявив себя не победителями, а спасителями. Англичане признавали главенство советских генералов Контрольной комиссии. Возможно, ошибкой англичан было требовать репарации в пользу Греции - это еще более оттолкнуло болгар в русскую сторону. В отличие от Румынии, Коммунистическая партия Болгарии была мощной силой, особенно в македонской части Болгарии.

В Венгрию, последнюю союзницу Германии, советские войска вошли в конце октября 1944 г. О венгерском руководстве никто на Западе не мог сказать хорошего слова – верное Гитлеру, яростно антисемитское, жестко антикоммунистическое, реакционное по своей внутренней политике, полуфеодальное по земельной собственности, самое близкое к немецким нацистом среди всех немецких союзников. Уже в сентябре 1944 г. Будапешт отчаянно пытался сдаться англо-американцам и, лишь потерпев поражение на этом дипломатическом направлении, обратился к наступающей Советской Армии. Американцы испытывали к Венгрии интерес больший, чем к Румынии и Болгарии - во многом в свете значительной собственности здесь компании «Стандарт ойл оф Нью-Джерси». Это, во-первых. А во-вторых, американская дипломатия хотела именно в Будапеште сломать итальянский стереотип в Восточной Европе, когда США выступали вторичной силой - за спиной СССР в Контрольной комиссии. Государственный секреталь К. Хэлл поручил послу в Москве Гарриману уведомить русских о значительных экономических интересах американцев в Венгрии. СССР потребовал от Венгрии 400 млн долл. репараций, но затем, не без давления американцев, понизил эту сумму до 300 млн
(с выплатой в течение шести лет). Американское стремление забыть об Италии, при всей энергии американских дипломатов, не имело особого успеха. В середине октября 1944 г. Хэлл потребовал от Гарримана уведомить русских о необходимости равенства в Контрольной комиссии. Но русская сторона отвергла эти притязания - вплоть до ограничения прав перемещения американцев по Венгрии. И в данном случае Москва в точности копировала итальянские ограничения, которые ей были навязаны западными союзниками. Это ухудшило общую атмосферу в отношениях между союзниками. При этом американская дипломатия никоим образом не думала о предоставлении России особых (или равных) полномочий во Франции, Бельгии, Греции. В Ялте государственный департамент потребовал, чтобы после сдачи Германии, Соединенные Штаты хотели бы видеть Контрольные комиссии подлинно трехсторонними, когда все три великих союзника имели бы одинаковые права. Ни слова об Италии или о какой-либо другой западной стране - только о Румынии, Болгарии, Венгрии. На горизонте брезжила заря «холодной войны.

В Восточной Европе сложилась весьма непростая обстановка. На севере финны поняли, что Красная Армия не будет штурмовать Хельсинки. На юге югославские коммунисты пошли своим курсом, и сказать, что Москва их контролировала было бы неверной оценкой ситуации. Румыния увидела свой вариант итальянской формулы. Бенеш и все чехи поняли, что Сталин не против сотрудничества с Западом, если тот не занимает крайние антирусские позиции. И если это укрепляет безопасность России. Но на Западе предпочли усомниться. Польша поднимала всеобщую температуру, и никто не знал, окончательным ли является примирительный курс Сталина? Какой будет экономическая схема взаимодействия региона? И нужно помнить, что во всем регионе правящие круги терпели фиаско, образовывая колоссальный общественно-политико-экономический вакуум. Не устремится ли Россия его заполнить? В этой ситуации Черчилль попытался «вдвоем» со Сталиным решить проблему контроля над регионом.

В августе 1944 г. Сталин настаивал на создании Европейской политико-военной комиссии для выработки единой союзнической политики. Стремясь увидеть Сталина и решить с ним вопросы, касающиеся Восточной Европы, Черчилль посчитал необходимым сделать публичными самые лестные оценки советских военных усилий.

По ряду причин (Суэц, Средиземноморье, Италия и Франция, Мадагаскар и Пиренеи, проливы и Турция, Балканы) Лондон был исключительно заинтересован в господстве в Греции. Эти проблемы нужно было решать, и Черчилль с Иденом буквально загнали Сталина в угол: с недельным предупреждением они прибыли в советскую столицу. Впервые столь очевидно разгневанный Рузвельт сообщает Сталину, что все политические и военные вопросы, которые англичане собираются обсуждать с Кремлем, представляют прямой интерес для Белого дома; только личное согласие Рузвельта способно привязать США к тем или иным решениям.

Подчеркнув свое понимание растущего значения России, Черчилль вылетел в Москву.
9 октября 1944 г. он разместился на даче Молотова, которая находилась примерно в 45 минутах езды от центра города. Вечером Черчилль направился на автомобиле в Кремль на встречу со Сталиным. Во время этой первой встречи, в десять часов вечера 9 октября 1944 г. Черчилль пообещал, что будет поддерживать установление такой границы с Польшей, которая зафиксирована в Тегеране. Эта граница необходима для безопасности и будущего России, что бы там ни говорили лондонские поляки.

Черчилль обратился к Сталину со словами, что Англия должна быть ведущей средиземноморской державой, и он надеется, что маршал Сталин позволит ему иметь решающее право при определении положения Греции. Подобным же образом маршал Сталин будет иметь решающее слово в отношении Румынии. Лучше было бы объяснить стратегические пожелания великих держав дипломатическими терминами и не использовать фразы «разделение сфер влияния», так как американцы могут быть шокированы. Но до тех пор, пока он и маршал Сталин понимают друг друга, можно будет объяснить всю ситуацию американскому президенту.

Сталин ответил, что Рузвельт, по-видимому, потребует слишком многого для Соединенных Штатов, оставляя слишком мало для Советского Союза и Великобритании, которые, в конце концов, имеют договор о взаимопомощи.

Черчилль взял лист бумаги и написал на нем следующее:

Румыния - Россия - 90%, другие страны - 10%;

Болгария - Россия - 75%, другие страны - 25%;

Югославия – 50%; Греция-Великобритания - 90%, другие страны - 10%; Венгрия – 50%; Болгария – Россия – 75%, другие – 25%.

Сталин изучил написанную Черчиллем страницу, кивнул, поставил синим карандашом галочку, и возвратил калькуляцию автору.



Польша

Польша была в центре того развития, которое породило «холодную войну». И причины были не исторические, не общая горькая память о 1612, 1772, 1796, 1830, 1863, 1920-1921 гг. Главное для Сталина было то, как поляки видели свое будущее.

Первая особенность стратегического видения зарубежных поляков заключалась в том, что
они – следуя линии Йожефа Пилсудского – верили в возможность превращения Польши в великую державу, которая остановит движение в Европу России и одновременно сдержит с востока Германию. Этот революционер-социалист стал просто олицетворением польского посягательства на место в мире, которого ни демография, ни материальные или военные способности Польши фактически не позволяли.

Если нет собственного потенциала, следует воспользоваться чужим. Польша демонстрировала это качество во всем объеме. До 1934 г. она ориентировалась на Францию, а потом (1934) заключила – первой – договор с нацистской Германией, значительно осложняя расклад сил в Европе, Варшава бросилась на беззащитную после Мюнхена Чехословакию и отняла у нее Тешинскую область. Поражение 1939 г. лондонские поляки старались побыстрее забыть, ведь появилась фантастическая возможность: Германия и Россия обескровливают друг друга. Если в этой ситуации сориентироваться на растущую Америку, то у уничтоженной Польши возникает новый шанс.

Лондонское правительство премьер-министра Сикорского достаточно отчетливо – к концу 1942 г. – понимало, что на востоке встает исполин исключительной силы, и в одиночку антироссийское правительство в Варшаве долго не продержится. Требовалось привлечение внешних сил. Лондонские поляки начали обдумывать возможности создания некоей федерации, блока, союза государств, стоящих на западной границе будущего Советского Союза. Важным для Сикорского и его людей было согласие на участие в этом блоке Турции – Анкара дала такое согласие в конце 1942 г. Но для поляков важнее всего было заручиться поддержкой Соединенных Штатов. Сикорский начинал рисовать президенту Рузвельту новую Польшу в качестве старого «cordon sanitaire» уже в марте 1941 г. Но Америка была еще вне основных военных процессов, и Рузвельт промолчал.

Во второй раз Сикорский объяснял потенциальную роль Польши Рузвельту в марте 1943 г. Рузвельт был верен обычной своей дипломатической манере – улыбчивый, не говорящий ни да, ни нет. Но важно то, что американский президент никак не благословил на мелкое блокостроительство в Восточной Европе

В январе 1943 г., в час Сталинграда, когда с востока забрезжило, польский премьер-министр Сикорский вылетел в Соединенные Штаты. Он рисует первому заместителю государственного секретаря Самнеру Уэллесу картину видимой им послевоенной Восточной Европы. Польша будет якорем на севере, а Турция будет якорем на юге. Сикорский говорит на языке, которым тогда в Антигитлеровской коалиции еще не пользовались: «Конфедерация будет служить валом на пути русского империализма».

Несколько позже, в том же марте 1943 г. польский посол в США Ян Цехановский вручил государственному департаменту специальный документ, содержащий своеобразный анализ противоречивости русской ментальности. Сталин (говорилось в документе), руководствуется крестьянской логикой. Только твердость западных держав способна остановить русских в их завышенных пограничных требованиях. Неудачным для поляков было то, что они в своем самомнении позволили утечку информации, и теперь в Москве знали, как советских руководителей представляют американцам.

К октябрю 1943 г. поляки уже категорически требовали от американского и английского правительств гарантии целостности польской предвоенной территории. Сикорский постоянно встречался с представителями малых восточноевропейских стран (прежде всего, балканских). Официально все звучало как создание «антигерманского» кордона, но прикрытием антисоветской дипломатии это было слабым. Лондонские поляки были очень недовольны подписанием в декабре 1943 г. советско-чехословацкого договора – ведь Праге поляки отводили очень важное место в своих геополитических схемах. В Кремле очень интересовались прожектами лондонского правительства поляков и спрашивали об их планировании у самым близких им западных союзников – англичан. Но министр иностранных дел Иден жаловался на то, что русские уже все знают.

Катынь обострила советско-польские отношения. 13 апреля 1943 г. германское радио сообщило о жертвах Катыни. В советско-польских отношениях назрел невиданный скандал. Поведение обеих сторон стало уязвимым. Миллионы поляков погибли в нацистских концлагерях – и не было особых откликов лондонских поляков. О них говорили много меньше, чем о трагических жертвах польско-российских отношений в ХХ в. В Варшавском гетто погибли во время восстания 50 тысяч евреев, а лондонское правительство было более чем сдержанным.
В Катыни в результате жестокой расправы НКВД погибли несколько тысяч польских офицеров, но, как пишет Бур-Комаровский, это были «элита польской нации», то есть родственники и друзья лондонских эмигрантов. Это не служит извинением, но все же добавим, что Катынь была уникальным случаем и не имела ничего похожего в других местах Восточной Европы. И в то время как немцы уничтожали невиданное число пленных. Отметим также, что гораздо большее, чем количество катынских жертв, было число поляков, вооруженных Советским Союзом и отправленным через Каспий – по их желанию – на британский Ближний Восток.



Открытие второго фронта

Черчилль пишет Сталину 6-го июня 1944 г.: «Все началось хорошо. Мины, препятствия и наземные барьеры в основном преодолены. Высадка воздушного десанта была очень успешной… Высадка пехоты происходит быстро… Погода предсказывается умеренная». Сталин отвечает: «Летнее наступление советских войск, о начале которого достигнуто соглашение на Тегеранской конференции, начнется в середине июня на одном из важнейших секторов фронта. Общее наступление будет развиваться по стадиям с последовательным вовлечением армий в наступательные действия. Между концом июня и началом июля операции превратятся в общее наступление советских войск. Я буду держать вас в курсе событий».

Возглавляющий Западный фронт Эйзенхауэр знал, что далеко, на европейском Востоке его поддерживает лучшая армия мира, взявшая на себя львиную долю общего бремени. На Восточном фронте немцы держали 228 лучших дивизий, а на западном – 58, из которых лишь пятнадцать дивизий оказались в непосредственной близости от мест высадки в Нормандии.

С таким могучим союзником следовало ладить. Двадцатого января 1944 г. Черчилль на встрече с лидерами поляков в Лондоне посоветовал им принять «линию Керзона» за основу для дискуссий, поскольку им обещаны немецкие территории на западе - вплоть до Одера. Черчилль выступал в непривычной роли адвоката Советского Союза. Потребности обеспечения безопасности СССР от еще одного сокрушительного германского наступления, объяснял Черчилль, а также огромные жертвы и достижения русских армий в процессе освобождения Польши, дают русским право на пересмотр польских границ.

Советские войска в июле 1944 г. вышли к советско-польской границе на широком пространстве. Это ставило проблему Польши на первый план военной дипломатии. Понимая, что в ближайшее время именно Советской Армии придется освобождать Польшу, Рузвельт постарался достичь компромисса со своим главным союзником еще на ранней стадии. Он обратился к Сталину с просьбой принять Миколайчика в Москве, но не получил отклика. Советское руководство определило польский лондонский комитет как «эфемерный» и объявило о своем намерении признать ту польскую организацию, которая начала укрепляться на собственно польской территории - Польский комитет национального освобождения. Сталин соглашался принять Миколайчика, если тот обратится к нему через посредство указанного комитета. Проблема Восточной Европы встала отныне в ряд наиболее существенных для союзнической дипломатии.

3 августа премьер Миколайчик встретился в Кремле со Сталиным и попросил помочь частям, сражающимся в Варшаве (началось Варшавское восстание), на что получил ответ: «Я отдам необходимые приказы». Миколайчик опять требовал Львова и Вильнюса, даже в этих суровых условиях представитель лондонских поляков предъявлял претензии, непропорциональные здравому смыслу.

Что же касается варшавского восстания, то 5-го августа, в присутствии генерала Зимерского, представлявшего лондонское правительство поляков, Сталин отдал приказ маршалу Рокоссовскому подготовить фланговые удары с севера и юга с целью освобождения Варшавы. Для поляка – маршала Рокоссовского восстание в Варшаве было шоком. По мысли Рокоссовского, видевшего дым над Варшавой, единственным способом помочь восставшим было ускорить приход со стороны Беловежской Пущи 65-й армии Батова и 70-й армии Романенко.

Восставшие просили западных союзников выбросить в район восстания польскую парашютную бригаду, но те в этой просьбе отказали. Несколько раз Черчилль посылал самолеты с боеприпасами из Южной Италии, но, в общем и целом, такая помощь оказалась неэффективной. Немцы педантично уничтожали Варшаву, улица за улицей. К концу августа генерал
Бур-Комаровский признал, что опорные пункты города находятся в германских руках, и что Варшава стала городом-призраком. Сталин 22 августа отказался сотрудничать с лондонским польским правительством, склонным, по его мнению, к авантюрам.

31 декабря 1944 г. Люблинский комитет объявил себя польским правительством. Это произошло на фоне нового формирования в Лондоне жестко антирусского кабинета Арцишевского. 4 января 1945 г. Москва признала Люблинский комитет в качестве Временного правительства Польши. А в ответ Арцишевский угрожал началом военных действий против России. Армия Крайова приготовилась к партизанской войне в тылу Красной армии. В то же время западные державы не признавали Люблинское правительство. Тень «холодной войны» пала на земли, служившие главной дорогой между Россией и Западом.



Стратегия в Азии

Американцам никогда не нравился китайский национализм. В 1911 г. они поддерживали тиранический режим Юань Шикая против более националистически настроенного Гоминдана во главе с Сунь Ятсеном. Но неудержимая японская экспансия помирила Вашингтон с Гоминданом, который возглавил в середине 1920-х годов Чан Кайши – слабый и прозападный.

Китай с 1931 г. сражался с японцами, устремившимися на континент. В китайскую армию были мобилизованы примерно три миллиона крестьянских парней. Они с трудом воспринимали современную войну и, в отличие от коммунистических дивизий Мао Цзэдуна, нечетко представляли цели борьбы. Дважды в год по селам пробегал ураган - очередная мобилизация, от которой можно было откупиться. Ну а чем был китайский коммунизм? Смесью национализма и крестьянского радикализма. Под контролем коммунистов к концу войны находились примерно пятая часть китайского населения.

Относительно связей китайского коммунизма с русским можно сказать, что они ослабли после пика соперничества Сталина с Троцким. В ходе этой борьбы Сталин советовал китайским товарищам сотрудничать с Гоминданом, что в конечном счете привело к кровавой ликвидации городских партийных организаций коммунистов гоминдановцами. После 1938 г. основной линией коммунистического движения стал весьма отчетливый национализм. России китайские коммунисты не боялись – Москва была завязана на Европейском театре и не демонстрировала намерений усилиться в Китае.

Что же касается русских коммунистов, то они слабого Китая не боялись, но Китая, становящегося плацдармом японских авантюр, прояпонского Китая - в Москве боялись чрезвычайно. В Москве опасались, что коммунистическая партия Китая нажимом с севера ослабит центральное правительство Чан Кайши, и тем самым косвенно окажет услугу наступающим японцам. Москва приостановила помощь Мао Цзэдуну. В последние два месяца 1939 г. оружие, поступающее через Рангун центральному китайскому правительству, было русского производства и происхождения. СССР оказал Чан Кайши очень значительную помощь. Москва предоставила центральному китайскому правительству оружия на весьма большую сумму - 250 млн долл. Часть российских займов, возможно, пошла на борьбу Чан Кайши с Мао Цзэдуном, но Россию интересовало сдерживание японского наступления. Летом 1940 г. советский посол в Вашингтоне говорил, что наши отношения с Китаем очень хороши, очень дружественны.

Одной из особенностей стратеги­ческого видения Рузвельта была вера в боевой потенциал чанкайшистского Китая. Президент спра­шивал Черчилля, какой будет мощь пятисот миллионов ки­тайцев, если они достигнут уровня развития Японии и получат доступ к современному оружию? Черчилль в мощь Китая верил гораздо меньше. Но Рузвельт хотел превращения китай­ского фронта - далекого и труднодоступного - в один из главных фронтов войны. Уже в декабре 1941 г. Рузвельт обещает Чан Кайши значительную помощь.

На конференции «Аркадия» американский президент убедил Черчилля сделать Чан Кайши верховным главнокомандующим союзных сил в Китае, Таиланде и Индокитае, создать связи между штабом Чан Кайши и союзными штабами в Индии и юго-западной части Тихого океана. Президент Рузвельт назначил американского генерала Дж. Стилуэла командующим американскими войсками в Китае, Индии и Бирме, а также начальником штаба при Чан Кайши. Здесь виден дальний прицел: опираться в Азии на Китай, сковать динамизм Японии, создать противовес СССР в Евразии. В начале 1942 г. китайцы в Чунцине полу­чили заем в 50 миллионов долларов. Руз­вельт принял решение о создании воздушного моста, веду­щего к практически окруженному союзнику.

Осенью 1943 г. китайский посол Сун в Москве стремился получить официальные советские заверения в том, что Россия не переключится на идейно более близких коммунистов. В ноябре Сун говорил американскому послу Гарриману, что русские желают видеть сильный Китай под руководством либерализовавшего свой режим Чан Кайши, где коммунисты получат возможность для легальной деятельности. Посетивший в это время Сталина Дэвис отмечал, что советское руководство не желало изменять статус-кво на Дальнем Востоке и не посягало на изменение границ. В 1943-1945 гг. советская пресса практически игнорировала существование китайских коммунистов. Отношения между Москвой и Чунчином были весьма приличными. Чан видел хрупкость своей политической системы и желал получить помощь как с западной, так и с русской стороны..

Вашингтон в конечном счете пришел к выводу, что без помощи Китая не сможет одолеть японцев. Американское руководство приложило все силы, чтобы подтолкнуть Россию к войне на Дальнем Востоке. Желаемое сбылось 30 октября 1943 г., когда Сталин, во время встречи с Корделом Хэллом (и по своей собственной инициативе) попросил информировать президента Рузвельта о том, что Россия вступит в войну с Японией после победы над Германией. В ответ Сталин «не попросил ничего». Сталин повторил свое обещание в Тегеране. Наиболее позитивно реагировал штаб американской армии и объединенный комитет начальников штабов, убежденные, что один лишь американский флот не сможет освободить Китай от японцев.

В марте 1944 г. Чан Кайши признался Рузвельту, что единственное, на что он способен, - это попытаться удержать линию обороны от японского наступления и попытаться приготовить Китай к тому дню – возможно, он не так и далек - когда союзные наземные и морские силы помогут консолидировать антияпонский оплот на континенте. Желание избежать боевых действий против японцев на огромных китайских равнинах стало едва ли не главным желанием американских генералов на этом театре военных действий. Потому-то американцы и предпочитали скорее сражаться на Тихом океане, чем на далеком китайском фронте. Здесь, на материке японцев могла сокрушить только Красная армия. В этом и заключалась причина постоянного стремления американцев втянуть Россию в войну против Японии.

К середине 1944 г. в США утвердилась уверенность в том, что грядущее сулит Соединенным Штатам полное доминирование в бассейне Тихого океана. Даже дипломаты не скрывали своих эмоций. 21 июля 1944 г. американская морская пехота высадилась на Гуаме. В отчаянной двадцатидневной битве, когда наступающей стороной стали американцы, погибли более двух тысяч их солдат и 18 с половиной тысяч японцев. Следующей океанской целью был остров Тиниан. Впервые американские солдаты увидели сцены массового самоубийства японцев.
С высоты в несколько десятков метров японцы бросались в море, сидящие с пещерах убивали друг друга гранатами.

Черчилль осенью 1944 г. стал требовать от советского руководства точной даты вступления в войну против Японии. Но американские военные – обычно чрезвычайно консервативная группа – стали предупреждать от излишнего давления на СССР. Американские генералы более всего хотели предотвратить возвращение основных японских армий из Китая и Кореи назад на японские острова, где они встретили бы американцев. Уже одним фактом своего присутствия дивизии Красной Армии сдерживали возвращение японцев на архипелаг. Даже ничего не делая, русские спасали американскую кровь.

При этом американцы боялись чрезвычайного усиления России в Китае. Чтобы избежать этого, они предприняли попытку наладить сепаратные отношения с Мао Цзэдуном, с китайскими коммунистами, противостоявшими режиму Чан Кайши на севере Китая. Политический советник генерала Стилуэла – Джон Дэвис уже в июне 1943 г. предлагал послать в коммунистический район Китая американскую военную миссию. Дэвис повторил свое предложение в начале 1944 г. - пока сами коммунисты благожелательно смотрят на сближение с американцами. Иначе они полностью уйдут к русским. Но Чан Кайши категорически отказал президенту Рузвельту, когда тот предложил распространить ленд-лиз на коммунистический север. В результате американцы только весной 1944 г. приступили к реализации плана распространения американского влияния на китайский север.

Прием представлявшего госдепартамент Джона Сервиса в Японии в конце августа 1944 г. был максимально сердечным. Состоялось знаменитое интервью Сервиса с Мао Цзэдуном. Лидер китайских коммунистов выразил желание всеми возможными способами избежать гражданской войны, но только Соединенные Штаты могут заставить Чан Кайши остановить движение к гражданской войне.

Во время встречи в Каире в ноябре 1943 г. Чан Кайши пообещал Рузвельту поддерживать американские желания относительно тихоокеанских баз и предложил ему несколько баз на континенте. Они обсуждали судьбу Кореи, Индокитая, Таиланда; Рузвельт пообещал Чунцину экономическую помощь после окончания войны. Соединенные Штаты при таком раскладе сил после войны оказывались самой мощной силой на Дальнем Востоке; Китай при этом становился главным помощником и клиентом Америки.

Начиная с июня 1944 г., госсекретарь Хэлл начинает настаивать на том, чтобы предоставить Китаю место постоянного члена Совета Безопасности Организации Объединенных Наций.

Идея привлечь китайских коммунистов к боевым действиям против японцев не утратила своей привлекательности. В начале ноября 1944 г. генерал Херли вылетел в Янань, к китайским коммунистам. Итогом дружественных встреч стала программа из пяти пунктов: объединение военных усилий, коалиция политических партий в масштабах всего огромного Китая. Ликование американцев продолжалось только до тех пор, пока они не начали показывать договоренность деятелям гоминдановского режима. Посол в США Сунг назвал документ программой захвата коммунистами власти в стране. Чан Кайши и вовсе отказался всерьез рассматривать союз с коммунистами. Пусть они сдадутся на его милость.

В конце 1944 г. Чан Кайши решил сблизиться со Сталиным и запросил о возможности визита в Москву. Американцы сразу же забеспокоились, и 15 декабря посол Гарриман запросил Сталина о русских целях на Дальнем Востоке. Сталин упомянул уже то, что обсуждалось в Тегеране: южная часть Сахалина, Курильские острова (со всем этим Рузвельт согласился в Тегеране). Сталин хотел бы также получить в аренду Китайско-Восточную железную дорогу; он хотел бы также китайского признания русского влияния над Внешней Монголией и аренду над
Порт-Артуром и Дальним. Гарриман заметил, что на последнее Рузвельт своего согласия не давал. Сталин ответил, что окончательное обсуждение этих вопросов еще предстоит. Все вышесказанное фактически означало для американцев, что Сталин предвидел в будущем относительно слабый Китай – значит, он ориентировался на Чан Кайши. Вашингтон в этом отношении был удовлетворен. Сталин ни разу не упомянул о китайских коммунистах. Это подвигло Хэрли убеждать Чан Кайши, что Сталин не считает китайских коммунистов вообще коммунистами.
В изображении Хэрли русская политика в Китае выглядела так:

- Россия не поддерживает коммунистической партии Китая;

- Россия стремится предотвратить гражданскую войну в Китае;

- Россия желает сближения с Китаем.

Было очевидно, что Чан Кайши нуждается в Советском Союзе. Как минимум, по двум причинам. В 1944 г. стало ясно, что американцы не собираются наносить по Японии удар с китайской стороны – ослабить японское давление могла лишь Советская Армия; хорошие отношения с Москвой (полагал Чан Кайши) гарантировали его режим от коммунистической оппозиции.



Международные организации

Президент Рузвельт был известен тем, что решал проблемы по мере их поступления; избыточное теоретизирование не было его особенностью. Цели США во Второй мировой войне публично были выражены лишь единожды – во время встречи с Черчиллем в августе 1941 г. в бухте Арджентия: самоопределение, свободная торговля, отказ от территориальных приращений, свобода морей, разоружение, свобода от страха и нужды. Рузвельт говорил конгрессу в январе 1943 г., что его целью является достойный и продолжительный мир.

Первый этап внутреннего планирования приходится на 1941–1943 гг. Более ясными становятся экономические цели, менее ясны пока военно-политические ориентиры. Самая важная характерная особенность: американцы не предвидели социального подъема, революций и т.п. в Европе и Азии. Они полагали, что ситуация в общем и целом контролируется ими, и не следует впадать в паранойю. Крушение «старого порядка» виделось им поступью прогресса, а не сейсмической катастрофой перестройки мира. За планирование отвечал государственный департамент, его идеологи играли роль прорицателей. Во главе этой интеллектуальной подготовки к регламентации послевоенного мира стоял государственный секретарь Корделл Хэлл.

Нередко его изображают как малую величину при великом президенте, это не так. Рузвельт в это бурное время нуждался в советах из многих мест; он умел манипулировать людьми. Ему нужны были люди с идеями. Хэлл сумел превратить весьма склонный к апатии государственный департамент в живой планирующий организм державы, восходящей на вершину глобального могущества. При нем начались постоянные дискуссии, выделялись талантливые аналитики, обретали простор оригинальные личности.

Раскол мира на торговые блоки вызвал Вторую мировую войну. Следует создать гарантии от повтора. Нацизм он воспринимал как германское желание овладеть сырьевыми материалами. Послевоенным мир будет построен на программе торговых соглашений. Сделать все, чтобы мир не делился заново на торговые блоки – вот задача Хэлла, Стеттиниуса и Бирнса, возглавивших американскую дипломатию на крутом историческом повороте. Эта группа опиралась на фактический консенсус в Вашингтоне: объединить мир одним рынком. Сделать войну нерациональной. Позволить американскому могуществу проявить себя на всех рынках мира.

Одним из наиболее влиятельных сенаторов в Капитолии этого времени был сенатор Артур Ванденберг - главный оратор республиканской партии по вопросам внешней политики. В его штате жило много поляков и финнов, что частично объясняет его хорошо всем известное отношение к России. Его «коньком» была политика СССР в Восточной Европе. Ванденберг был известным сторонником могучих военно-морских и военно-воздушных сил США в послевоенном мире. Именно ему госсекретарь Хэлл одному из первых показал в 1944 г. проект создания ООН и экономических организаций, чье создание планировалось в Думбартон-Оксе. Ванденберг фактически возглавил комитет восьми сенаторов, созданный исполнительной властью, чтобы не повторить фиаско Вудро Вильсона после Первой мировой войны. Он хотел использовать механизм ООН для контроля над Советским Союзом - о чем и говорил совершенно открыто.

На самом раннем этапе обсуждения плана создания ООН Соединенные Штаты выдвинули вопрос о создании американских военных баз в наиболее важных с геополитической точки зрения местах. Филиппины часто цитировались как модель. В 1943-1944 гг. в Вашингтоне шли ожесточенные споры как получить во владение мировую цепь военно-морских и военно-воздушных баз, особенно на Тихом океане. Чан Кайши заранее обещал американцам базы в Китае (в Тегеране Сталин во время обсуждения этой темы промолчал).

В ООН предполагалось членство 44 государств, из которых 23 твердо следовали в американском фарватере. Ванденберг требовал откровенного разговора со Сталиным. Тот
6 ноября 1944 г. провозгласил, что способом разрешать противоречия между тремя великими державами является сохранять единство интересов.

Не все разделяли американскую схему. Возглавивший «Свободную Францию» генерал де Голль полагал, что после войны в Европе будут лишь две мощные страны – Россия и Франция. Англичане удалятся на свои острова, а американцы спрячутся за Атлантикой. Союз Парижа и Москвы будет подлинной осью Европы. «Мы не можем зависеть от помощи Великобритании или Соединенных Штатов». У беседовавшего с генералом Гарримана сложилось впечатление, что де Голль готов вместе со Сталиным играть против Америки.

Советская пресса впервые критически отозвалась о возможности создания западноевропейского блока. Русские дали понять, что создание любых блоков рассматривается ими с подозрением.

Организация экономической помощи (УНРРА) получила от конгресса большие фонды для инвестиций в пораженные войной страны. Изучались возможности создания международной гражданской авиации, которой были бы открыты все небеса. Формировалась консолидированная система управления мировыми финансами, международное валютное агентство. В министерстве финансов был разработан проект создания фонда экономической стабилизации Объединенных Наций на основе глобальной либерализации торговли, пересмотра валютной системы, построенной на универсальности доллара. Вызрела идея основания Банка реконструкции и развития с колоссальными финансовыми возможностями. Решающий шаг был сделан в
Бреттон-Вудсе (штат Нью-Хемпшир) в июле 1944 г. Американцам нужно было открыть мировые рынки для свободного торгового обмена - именно тогда индустрия и сельское хозяйство США получили бы возможность глобального воздействия.

Рузвельт считал, что ключом к успеху экономического открытия мира является ликвидация имперских преференций Англии. Утверждая в Атлантической хартии свободный доступ ко всем рынкам, Черчилль постарался впоследствии выхолостить этот принцип. Но в Белом доме хватало решимости. Вместе с Англией на США приходилось более половины мирового торгового обмена. Победа на английском фронте давала Вашингтону все шансы экономического доминирования в глобальном масштабе. Полученная от США помощь по ленд-лизу (33 миллиарда долларов) уже была показателем слабости Англии, а в дальнейшем она просила новых займов. Давая очередные 3,8 миллиарда долларов, американцы добились от англичан обещания демонтировать имперские торговые барьеры. Президент сумел приобщить к зоне свободного перемещения капиталов и товаров вторую по величине - Французскую империю. Предоставляя в 1945 г. правительству генерала де Голля заем в один миллиард долларов, американцы в обмен заставили французов сократить правительственные субсидии, пресечь валютные манипуляции и открыть зону франка для американских товаров.

Америка видела, как нуждаются в займах ее жестоко пострадавшие в войне союзники - СССР и Англия. Американская делегация пообещала советской делегации, возглавляемой Молотовым, значительную долю будущих займов. На конференции в Бреттон-Вудсе был создан Международный валютный фонд и Мировой банк. Мировой банк владел активами в
7,6 млрд долл. и правом предоставлять займы на вдвое большую сумму. Международный валютный фонд (МВФ) владел 7,3 млрд долл., предназначенных для стабилизации основных мировых валют, для расширения мировой торговли, для ликвидации препятствий на пути мировой торговли.

США как самый крупный вкладчик будут иметь в Мировом банке и в МВФ треть распорядительных голосов. Оба этих международных агентства возглавили американцы. Все валютные операции обоих ведомств осуществлялись в национальной валюте США. Оба международных агентства должны были разместиться в Вашингтоне. Одним из каналов воздействия явилась непосредственная материальная помощь жертвам войны. План ее оказания был подготовлен в 1943 г. четырьмя странами - Соединенными Штатами, Советским Союзом, Англией и Китаем. США обязывались предоставить три четверти помощи, это автоматически ставило их во главе программы.

В те самые месяцы, когда специалисты и оборудование требовались на фронтах, американцы построили в Саудовской Аравии огромный аэропорт Дахран. Прежние владельцы региона - англичане - обеспокоились, прежде всего, за свое влияние в Иране и Ираке. На Тихом океане американцы стали осуществлять контроль над принадлежавшими прежде Японии Каролинскими, Маршалловыми и Марианскими островами, где представители США сразу же показали, что здесь возникает новый «редут» Америки. Следует особо отметить, что Рузвельт уже в 1944 г. пришел к твердому выводу: в оккупированной Японии США будут обладать всей полнотой власти, не деля ее ни с кем из союзников.

Восприимчивость советской стороны в вопросе о займах (вполне понятно, что разрушенному хозяйству страны они были чрезвычайно нужны) вызвала радужные надежды Рузвельта в отношении того, что это поможет ему решить русский вопрос.

Рузвельт сфокусировал свое внимание на организации, которая заменит Лигу Наций.
21 августа 1944 г. министры иностранных дел союзных держав в пригороде Вашингтона Думбартон-Оксе создали контуры мировой организации, сердцевиной которой был назван Совет Безопасности, каждый из членов которого имел право «вето». Общественные опросы свидетельствовали, что две трети американского населения выступали за такую организацию, за то, чтобы она имела собственные вооруженные силы. Дело защиты вильсоновской идеи о выходе США в океан мировой политики, создании всемирной организации взяли на себя известные американские историки и политологи - Д. Перкинс, Д. Флеминг, Дж. Шотвел. Чтобы избежать тупика в вопросе о вето великих держав в Совете Безопасности, Рузвельт в начале сентября 1944 г. решил обсудить спорные вопросы с главой советской делегации А.А. Громыко. Сталин в письме от 14 сентября 1944 г. утверждал, что предубеждения против СССР делают право вето абсолютно необходимым для самообороны Советского Союза.

Думбартон-окские обсуждения еще продолжались, когда Рузвельт и Черчилль договорились о седьмой встрече военного времени, на этот раз они встретились 11 сентября 1944 г. (во второй раз) в Квебеке. Премьер с тростью вышел из вагона, а Рузвельт встречал его как старого друга.

На первом заседании (13 сентября 1944 года) царил оптимизм: союзные войска вошли в Бельгию, а затем вышли на «линию Зигфрида». Некоторые военные полагали, что война может завершиться к концу года. Союзники обсуждали возможности своих войск в отношении Триеста, Истрии, продвижения в направлении Вены. Рузвельт подписал инструкцию генералу
Г. Вильсону: в случае неожиданного краха Германии оккупировать четырьмя дивизиями Австрию.

Рузвельт склонялся к идее Моргентау о демонтаже индустриальной мощи Германии - он гарантировал бы, по меньшей мере, двадцатилетнюю гегемонию в Западной Европе Англии, развеял бы страхи Советского Союза перед германской мощью и перед Западом в целом. Рузвельт сказал помощнику Черчилля лорду Червеллу, что это избавит Британию от германской конкуренции.

Скептически отнесся к плану Моргентау Г. Стимсон. В первые дни сентября 1944 года он задавал Рузвельту сложные вопросы: деиндустриализация Германии выбросит на улицу примерно тридцать миллионов человек, что делать с ними? Нарушится внутренний механизм европейской экономики, налаженный за последние восемьдесят лет. Поколебленный Рузвельт еще не занял окончательной позиции. Он колебался между двумя вышеозначенными курсами. Рузвельт указал, что план Моргентау противоречит требованиям Советского Союза о репарациях. В то же время президент согласился с тем, что Европа не нуждается в сверхмощном германском индустриальном ядре, и высказался за сельскохозяйственную Германию. В конечном счете Рузвельт отклонил идею занятия на текущем этапе четкой позиции в отношении Германии. Очевидно, что он решил действовать по обстоятельствам, не лишаясь заранее возможных козырей.

Рузвельт определенно ужесточил политику в отношении европейских метрополий в целом. Он сократил обещанную помощь Англии по ленд-лизу - только 5,5 миллиарда долларов в период между поражением Германии и Японии - на 20 процентов меньше запрошенного англичанами. Рузвельт ревниво отнесся к встрече Черчилля со Сталиным в октябре 1944 года. Он просил премьера позволить послу Гарриману присутствовать на всех важнейших беседах. В то же время Рузвельт запретил своему послу подписывать какой бы то ни было документ, даже самый общий.

5 января 1945 г. Молотов выдвинул американцам запрос на 6 млрд долл. на послевоенное восстановление Советского Союза (выплата в течение тридцати лет под 2,5 процента годовых). Посол Гарриман принял эту памятную записку со словами, что эта схема должна пройти становящийся все более прижимистым конгресс. Советская сторона предложила рассматривать проблему советских долгов в контексте союзнических отношений. Встал вопрос о контроле над Советской Россией. С началом Ялтинской конференции советской стороне было дано понять, что его западные союзники вовсе не намерены помогать в восстановлении СССР, если Москва полностью не войдет в фарватер американской политики.

В Москве за дело объяснения курса русских берутся посол Аверелл Гарриман и его заместитель Джордж Кеннан. Гарриман еще благодушествует, он предсказывает, что русские будут стараться поддержать хорошие отношения с Западом – но не за счет своих основных интересов. Кеннан нравится в Вашингтоне литературной силой своих посланий. Начиная с сентября 1944 г. он отсылает в американскую столицу весьма пессимистические оценки советских намерений. Исходя из его анализа, складывалось впечатление, что западные концепции международного сотрудничества представляются русским странными, ибо их усилия в Восточной и Центральной Европе направлены только на одну цель: мощь. Какую форму примет эта мощь, какими методами она будет достигнута – все это второстепенные вопросы. Москва безразлична к тому, коммунизирован ли данный район. При прочих равных обстоятельствах Москва предпочла бы видеть его коммунизированным, хотя даже это спорно. Но главное во всем этом – усиление влияния Москвы.

В Вашингтоне на самом политическом верху возникает группа политиков, чрезвычайно обеспокоенных ростом влияния Кремля как независимой политической силы в мире. Одним из вождей «бдительных» становится министр военно-морского флота Джеймс Форрестол, опасавшийся русских амбиций. В конгрессе сенатор Ванденберг потребовал жесткости. В октябре 1944 г. посол Гарриман начинает утверждать, что ухудшение экономического положения в странах Восточной Европы играет на руку Москве, так как приводит к власти дружественные ей элементы. Гарриман склоняется к мысли, что советская экспансия фактически необорима.
В Польше и Югославии Россия пойдет навстречу Америке.

Экономической целью Америки во Второй мировой войне было, цитируя самих американских специалистов, спасение капитализма как у себя дома, так и во внешнем мире. Государственный департамент планировал ежегодные американские инвестиции за пределы США - только со стороны частного бизнеса - в 3 млрд долл. ежегодно. Политические цели? Скажем прямо: уже в конце 1944 г. Соединенные Штаты и Великобритания вмешивались во внутренние дела всех основных западноевропейских наций с целью сдержать левые силы.



Подготовка к конференции

Война повернула к победному концу. В умах многих дипломатов она уже закончилась. Вставали новые проблемы. На пути в Ялту американское руководство постаралось определить свои интересы в становящихся спорными регионах. Заместитель госсекретаря Хэлла Эдвард Стеттиниус в ноябре 1944 г. подготовил меморандум «Интересы Соединенных Штатов в Восточной Европе».

1. Права жителей выбирать пригодный для себя тип политической, социальной и экономической системы.

2. Равенство возможностей в торговле и транзите, в переговорах – вне зависимости от превалирующей социальной системы.

3. Право на равный доступ к прессе, радио, информационным потокам.

4. Свобода для деятельности американских филантропических и образовательных организаций.

5. Охрана прав американских граждан, защита их прав, в том числе экономических.

6. Окончательное решение территориальных споров откладывается до окончания войны.

Такое определение американских интересов выглядит очень невинно на фоне прямого вторжения США во внутренние дела Франции, Италии и повсюду, где у американцев были подобные возможности. Самоопределение, провозглашаемое в первом пункте, неизбежно вступает в противоречие с остальными положениями.

Рузвельт, Стеттиниус, Гопкинс, Бирнс, Гарриман и прочие собрались в Крыму, обсуждая между собой базовые проблемы. Первая среди них – каковы намерения новой России. Вторая проблема – как совладать с крахом «старого порядка» и с левым подъемом в мире. Третья – каким будет новый статус старых колониальных держав в условиях подъема антиколониализма.
От ответа на эти вопросы зависел ответ на вопрос: преуспеет ли Франклин Рузвельт там, где оступился Вудро Вильсон, будет ли создана мировая организация, одновременно нужная Америке и приемлемая миру, станет ли мировое сообщество калейдоскопом благожелательных сил, или национализм, погубит эту - вторую попытку человечества поставить войну вне закона?

Среди американцев стало преобладать мнение, что прежняя рузвельтовская тактика откладывать все важные решения на потом, до окончания войны, начинает терять свою актуальность. Трудно было оспорить тот факт, что второй фронт был открыт поздно, слишком поздно, чтобы не возбудить у советской стороны впечатления, что ее людские ресурсы были использованы наиболее жестоким для России образом.

Не будет преувеличением сказать, что Cталин и его окружение стремились быть предельно корректными, готовыми к компромиссу. Но американцев, тем не менее, начинает раздражать постоянное обращение русских к «итальянской модели» в случае Румынии, Венгрии и Болгарии. Это чрезвычайно не нравилось в Вашингтоне, для которого теперь весь мир казался ареной его интересов и пристального внимания.

Американцы уже нашли пункты жестких противоречий. Так, Югославия казалась американским дипломатам плохим примером: англичане, Тито и русские как бы выталкивали американцев из югославской политической игры. Поддерживаемый англичанами синтез коммунизма и национализма раздражал американское руководство более всего. Дело усугубляло и то, что американцы поддерживали в Югославии Михайловича, а эта карта оказалась слабой. Еще хуже для американской дипломатии было то обстоятельство, что Вашингтон стал занимать сугубо прямолинейную негативную позицию сразу в отношении двух своих главных союзников – Англии и России. Возникало немало сложных проблем, и решать их без помощи союзников становилось все сложнее.

Американцы стали подозрительными. Теперь они считали русских ответственными за каждую резкую статью в местной прессе, за забастовку, за пикет или демонстрацию. В каждой голодной толпе они начинали видеть руку Москвы. Вашингтон считал, что, если бы не Москва, он смог бы просто продиктовать малым европейским народам оптимальный для них порядок. Американцам не приходило в голову, что не Москва начинает раздел Европы; что именно приказы западных держав, их жесткая политическая линия подталкивает Советский Союз действовать аналогично.

Американцев начало беспокоить и то обстоятельство, что, вопреки все более растущей зависимости, британцы постоянно пикируются, не желая демонстрировать союзническую покорность. Это раскалывало Запад, это ослабляло тех, кто хотел прийти в Европе на смену старому режиму, но не с коммунистической альтернативой. Наиболее острыми были американо-английские противоречия в экономической сфере. Споры из-за ленд-лиза, долларового баланса, господства на отдельных рынках и т.п. происходили постоянно. При этом союзники шли своими путями и поддерживали именно своих сателлитов во Франции, в Италии, в Греции.

И при всем при том не было в ходе войны периода более благоприятного для Советского Союза. Его армии приносили теперь уже постоянные победы, а два его важнейших союзника откровенно нуждались в помощи Москвы и на Тихом океане, и в Европе. В последнем случае сыграло стимулирующую роль Арденнское наступление немцев, начатое по приказу Гитлера в конце декабря 1944 г. Как никогда прежде, Рузвельт и Черчилль 24 декабря 1944 г. просили Сталина о помощи, указывая на сложности, которые встретили войска Эйзенхауэра; они запросили (никогда такого еще не было) о скорейшем зимнем наступлении Советской Армии.
7 января 1945 г. Сталин ответил, что искомое наступление начнется во второй половине января. Москва явно хотела сделать то, что ее западные союзники оценили бы. Русский ответ оказался еще лучше ожидаемого на Западе: наступление началось 11 января. И Рузвельт и Черчилль неделей позже благодарили Сталина безмерно. Ведь он спас их от жестокого поражения. Они выразили глубокую благодарность советскому командованию.

То была реальная помощь. Поразительное по силе советское наступление на Одере заставило немцев прекратить наступательные порывы на Западе. Военный престиж Советской Армии никогда не был более значительным. В текущей ситуации никто не мог предсказать хода военных действий на территории Германии. И все же, в любом случае близость Советской Армии к Берлину завораживала всех.

В этой ситуации состоялась встреча трех лидеров антигитлеровской коалиции. Спустя две недели после вступления в должность президента на четвертый срок - во второй половине дня
3 февраля 1945 г. - самолет Франклина Рузвельта «Священная корова» приземлилась на замерзшее поле аэропорта Саки в северной части Крыма. На борт взошли министр иностранных дел СССР
В.М. Молотов и государ­ственный секретарь США Э. Стеттиниус. Но Рузвельт предпочел задержаться еще на двадцать минут, чтобы увидеть посадку британского самолета с премьер-министром Черчиллем. Своего рода знак солидарности западных союзников - они вместе вышли из самолетов под звуки оркестра Советской Армии. В военном джипе Рузвельт принял приветствие почетного караула. Черчилль шел рядом.

Советская делегация прибы­ла в Ялту на следующий день. Все три руководителя попали из зимы в лето, в погоду, которую назвали «погодой Рузвельта» - именно он проделал самый большой путь и принес с собой средиземноморский климат. Как и погода, все было отчасти призрачно, необычно во время этой встречи. При этом у лидеров трех стран, судя по всему, еще не сформировалась четкая временная перспектива - они полагали, что война продлится еще не меньше года. Это обстоятельство имело серьезное значение: Рузвельт, как и его партнеры, думал, что у него достаточно времени для подготовки к переходу в послевоенный мир. Весеннего ускорения в войне той весной 1945 г. не предвидел никто.

Все три стороны были представлены самым внушительным образом. В американской делегации президента окружали Г. Гопкинс, адмирал Леги, генерал Мар­шалл, госсекретарь
Э. Стеттиниус, сенатор Дж. Бирнс, специалист госдепартамента по международным ор­ганизациям А. Хисс, генерал Сомервел и нью-йорк­ский политик Э. Флинн. Столь же представительными явились английская и советская делегации. Упомина­ние о таком характере делегаций необходимо для того, чтобы показать: даже несмотря на усталость или сла­бость того или иного государственного деятеля, основ­ные решения принимались в условиях большой подго­товки и строгой перепроверки. Все американцы говорят в один голос, что, благодаря стараниям Гарримана и Болена, Рузвельт более чем когда-либо был осведомлен в европейских и особенно русских делах.

На первой же встрече, 4 февраля 1945 г., сидя в обитом темным деревом царском кабинете, Рузвельт постарался завоевать доверие своих собеседников - Сталина и Молотова, говоря о своем потрясении от виденных в Крыму разрушений. Он теперь чувствует большее ожесточение в отношении немцев, и если Ста­лин поднимет тост за казнь 50 тысяч немецких офице­ров, он его поддержит. Рузвельт пытался найти общий язык со Сталиным также по вопросу будущего Франции. Примечательно, что во время этой встречи со Сталиным Рузвельт по­жаловался на англичан, которые уже два года упорно стремятся к воссозданию на западной границе Германии мощной Франции. По мнению Рузвельта, это обреченный на провал процесс. Франция неспособна сколько-нибудь эффективно противостоять восточному соседу.

Сразу после очень интенсивного обмена мнениями Рузвельт, Сталин и Молотов проследовали на первое пленарное заседание. Конференция началась в пять часов вечера 4 февраля 1945 г. в большом бальном зале. Первое пленарное заседание было посвящено обзору военной обстановки. Оно состоялось в большом бальном зале дворца - прямоугольной большой комнате с перекрытыми арками окнами и огромным камином. Сталин предложил кресло председателя конференции, стоящее рядом с камином, президенту Рузвельту, в то время как сам он и премьер Черчилль разместились по разным сторонам большого круглого стола. Рядом с Черчиллем сидели министр иностранных дел Иден, его заместитель Кадоган, посол Керр. Вокруг Сталина сгруппировались народный комиссар иностранных дел Молотов, его заместитель Вышинский, посол в США Громыко.

Первая сессия началось с замечания Рузвельта, что предстоит решить многое, пересмотреть едва ли не всю карту Европы. Армии союзников приближаются друг к другу в Германии, и следует добиться большей координации планов. Сталин сказал, что следует готовиться к летнему наступлению, он, как уже говорилось, не верил в скорую развязку.

Согласно предложению Рузвельта, в Ялте надлежало сосредоточиться на трех основных задачах: ре­шение польского вопроса, участие СССР в войне на Тихом океане и создание Организации Объединенных Наций. Последнее было для Рузвельта важнейшим, отражая его главный подход к послевоенному миру: им будет руководить международная организация; США являются одним из четырех ее гарантов; внутри этой четверки США займут место естественного лидера.

Подготовку и обсуждение вопроса об ООН Руз­вельт начал задолго до Ялты. Еще в начале декабря 1944 г. он обсуждал в переписке со Сталиным проблему взаимодействия четырех главных членов ООН. Рузвельт имел все основания полагать, что Англия Черчилля и Китай Чан Кайши пойдут именно за ним. Сталин занял очень жесткую позицию, выступая за принцип единодушия главной четверки. Так он страховался от изоляции в международной организации.

Со своей стороны советская делегация вела себя неодинаково во встречах с англичанами и амери­канцами. С последними Сталин, вполне очевидно, хотел найти компромисс. Как думалось президенту, его попытки найти личный контакт со Сталиным начали приносить плоды. Ве­чером того же дня, во время организованного американцами ужина в узком кругу, Рузвельт говорил об ответственности великих держав. Царило редкое единодушие. Черчилль поддержал правило едино­душия в высшем совете новой мировой организации. Он даже провозгласил тост за мировой пролетариат.

Двустороннему сближению содействовало ощутимое измене­ние советской позиции, снятие просьбы о предостав­лении отдельных мест в Ассамблее всем шестнадцати советским республикам. Советская делегация попроси­ла предоставления отдельных мест лишь особо постра­давшим в войне республикам - Украине и Белорус­сии. Правда, вначале Рузвельт, выслушав Молотова, тотчас же выразил свое несогласие. Он предложил оставить вопрос о членстве в ООН до созыва учредительной конферен­ции. Министрам иностранных дел он рекомендовал уже в Ялте решить вопрос о месте созыва этой конференции и ее участниках. Англичане поддержа­ли советское предложение, и Рузвельт, оказавшись в одиночестве, предпочел не заострять ситуацию в момент, когда дорога к созданию ООН обозначилась и даже была названа дата ее созыва -
25 апреля 1945 г.

Но просто уступить советскому пожеланию Рузвельт считал неправильным, он выдвинул контрпредложение: США тоже получат два дополнительных голоса. Пре­зидент аргументировал это тем, что американский конгресс и народ «не поймут», почему великие дер­жавы «не равны» по своему представительству на Ассамблее Организации Объединенных Наций. И совет­ская, и английская делегации признали правомочность американских аргументов. Ближайшие
сотрудники - Гопкинс и Стеттиниус склонялись к принятию этого предложения - ведь речь шла о создании грандиозной организации, и опасения СССР относительно изоляции в ней были достаточно понятны. Всего лишь несколько лет назад Лига На­ций исключила СССР из своих членов. Согласие обещало проведение международной конференции по созданию ООН уже в апреле и, что важно отметить, в Соединенных Штатах. Рузвельт преодолел свои сом­нения (которые поддерживали Леги и Бирнс). В про­тиводействии советской просьбе на этом этапе выра­жалось, скорее, не желание оставить СССР в мировой организации в одиночестве, а воспоминания, как про­тивники Лиги Наций в 1919-1920 годах использовали аргумент о том, что Англия, имея в руках голоса пяти своих доминионов, всегда сумеет возобладать над одинокими Соединенными Штатами. Это было максимальное за период войны сближе­ние позиций трех стран.



Противоречия – причины «холодной войны»

Параллельно работали министры иностранных дел. Когда Иден, Молотов и Стеттиниус обсуждали в первый день проблемы Германии, Молотов сделал особый акцент на желательных для СССР германских репарациях. Советская делегация желала главенства следующего принципа: каждая страна получит долю репараций, соответствующую понесенным потерям. Советская делегация хотела получить от Германии репарации в размере 10 млрд долл. - и получать их в течение десяти лет. Репарации желательно было получить продукцией германской экономики и переводом части заводов в СССР. Советская делегация предлагала лишить Германию четырех пятых ее индустрии, полностью ликвидировать военную промышленность и установить контроль над германским производством на продолжительный исторический период.

Черчилль выступил категорически против: общая сумма репараций очень велика, а ее распределение несправедливо. Рузвельт сказал, что он выступает за максимальные репарации, но голода в Германии следует избежать; президент не хотел называть точные цифры. Советская делегация отвергла утверждение о слишком высоком уровне репараций. Сталин жестко сказал, что Франция вообще не заслуживает репараций. Двумя днями позже советская делегация предоставила чрезвычайно детализированные выкладки, показывающие, каким образом советская сторона пришла к цифре 20 млрд. долл. репараций из Германии всем потерпевшим странам. Это была единственная детальная схема репарационных выплат - никто из воевавших с Германией стран не выдвинул ничего подобного. Госсекретарь Стеттиниус согласился изучить схему, но было видно, что репарации западных союзников не интересуют.

Здесь рождается большое противоречие, многое объясняющее в возникновении причин «холодной войны». Американцам и англичанам, странам свободной капиталистической экономики репарации были не нужны. Более того, они им мешали – мешали своей промышленности развить рыночную тягу. Всего этого никак не понимали марксисты, правящие Советской Россией. Пытаясь найти общий язык, они предлагают Соединенным Штатам и Британии 8 миллиардов из общих предлагаемых 20 млрд долл. германских репараций. Эти репарации, с точки зрения Дж.М. Кейнса – ведущего экономиста англосаксонского мира – убивали национальную экономику Британии, он отказывался от репараций как после Первой, так и после Второй мировой войны. Нечувствительность западных союзников к разоренной войной России неизбежно сказалась. Даже невольный взгляд на разоренный Крым (по пути из Саки в Ливадию) произвел большое впечатление на американцев и англичан. Но ни один из них не выразил подлинного сочувствия к России, которая буквально взошла на Голгофу.

Рузвельт и Черчилль многое не обязаны были понимать. Но ощутить боль страны, которая избавила их от агрессора, сохранила им миллионы жизней – здесь черствость порождала чувство, что Россия может полагаться лишь на себя. Это была первая предпосылка конечного отчуждения.

Видя жесткость западных союзников, Сталин решил привязать проблему репараций к проблеме территориального раздела Германии. Он счел необходимым напомнить Рузвельту о принятом в Тегеране решении о разделе немецкого государства – тогда президент говорил о пяти германских государствах. Какой стала позиция Соединенных Штатов к Ялте? Рузвельт проявил интерес к формированию оккупационных зон, что было несколько иной постановкой вопроса, но, так или иначе, касалось заданного Сталиным вопроса. Черчилль сразу же отказался связать себя с каким-либо определенным планом в этом вопросе, но Рузвельт во второй раз проявил свою заинтересованность – тем самым, ставя вопрос на поверхность обсуждения. Теперь мы знаем, что государственный департамент был категорически против раздела Германии, и идея пока держалась лишь на личном мнении Рузвельта. Не желая антагонизировать Черчилля, Сталин посчитал нужным согласиться с ним, что вопрос о Германии как государстве нужно пока решать принципиально, а не непосредственно. Впоследствии союзная комиссия решит конкретные вопросы.

Здесь назревало второе противоречие, вызвавшее позднее «холодную войну». География не изменялась, и Россия после смертельной борьбы продолжала оставаться соседом могучей Германии, находясь в окружении малых, и часто враждебных стран. Из Вашингтона проблема могла видеться как академическая, либо решенная новым могуществом Соединенных Штатов.
Но из Москвы данная проблема смотрелась как возможность ужасающего будущего. Недаром Сталин постоянно говорил об удивительно работоспособности и талантливости немцев – им для восстановления своей мощи понадобится всего несколько лет (он оказался прав). Полная нечувствительность Лондона и Вашингтона рождала у русских чувство, что в случае кризиса с ними поступят так, как поступали до 6 июня 1944 г. – предложат самим искать тропу выживания.

Итак, по вопросу Германии Соединенные Штаты и Англия добились в Ялте своего подхода к германской проблеме. Проявив при этом жестокую нечувствительность. Даже Рузвельт и Гопкинс решили занять необязывающую позицию.

Сталин был против предоставления Франции зоны оккупации в Германии – эта страна, по его мнению, открыла свои двери немцам и меньше, скажем, югославов, участвовала в войне. Польша в этом отношении имеет больше прав. Но западные союзники не только дали Франции оккупационную зону, но и место в Контрольном совете (что Сталин принял молча, не желая обострять отношения с Западом)

Рузвельта волновал вопрос о подмандатных территориях. Девятого февраля 1945 г. Стеттиниус предложил включить в повестку дня работы грядущей учредительной конференции ООН вопрос об опеке. Более того, с американской точки зрения, Хартия ООН должна была содержать положения об опекунских правах отдельных стран. Характерна реакция У. Черчилля. По поводу предложения об опеке он воскликнул: «Ни при каких обстоятельствах я не соглашусь на то, чтобы шарящие пальцы сорока или пятидесяти наций касались вопро­сов, представляющих жизненную важность для Бри­танской империи. До тех пор, пока я являюсь премьер-министром, я никогда не отдам под опеку ни пяди нашего наследства». Стеттиниусу пришлось успокаивать Черчилля. Аме­риканцы, доверительно шептал он, не посягают на Британскую империю. Речь идет лишь о подмандатных территориях Лиги Наций, территориях, принадлежавших поверженным противни­кам, и о тех территориях, которые готовы встать под контроль ООН добровольно. Было решено, что еще до созыва учредительной конференции постоянные члены Совета Безопасности проведут консультации по поводу системы опеки.

Противоречия американцев с русскими и англичанами возникли по поводу права вето. Американцы полагали, что право вето не относится к обсуждениям международных вопросов, а только к конкретным наказуемым и прочим мерам. Уже в первый вечер конференции Сталин сказал, что СССР готов участвовать в совместных операциях с США и Англией, но он никогда не позволит малым державам вмешиваться в русские дела.

Несомненно, в Ялте мысли о ядерной проблеме не оставляли Рузвельта. Черчилль вспоминает, что был шокирован, когда президент США внезапно в будничной ма­нере начал говорить о возможности открытия атомных секретов Сталину на том основании, что де Голль, если он узнал о них, непременно заключит сделку с Рос­сией. Черчилль постарался успокоить партнера по атомному проекту. В Ялте по поводу атомного оружия царило молчание. Стало ясно, что президент США и Черчилль не намерены делиться этим секретом с СССР в ходе войны.
И когда они заявляли о привер­женности союзу трех великих держав - в военное время и после - они сохраняли для себя существенную оговорку.



Доказательство неагрессивности

Следует отметить следующее важное обстоятельство. Тогда, в феврале 1945 г. Советская армия, уже два года безостановочно гнавшая вермахт, стояла всей своей мощью на восточной границе Германии. В этих обстоятельствах любая военно-политическая сила постаралась бы ради достижения своих целей использовать военно-стратегический фактор. Она обрадовалась бы готовности американцев уйти, а немцев постаралась бы купить сохранением единства Германии. Ничего подобного не последовало со стороны России.

Именно в той обстановке, стоило Сталину приступить к односторонней дипломатии, к односторонним действиям - и никто в мире не смог бы сказать ни слова. Американцы ждали советские войска ради уничтожения японских наземных сил в Китае - а не в битвах с американцами на островах. Англичане не могли решить германской задачи, они еле отдышались от арденнского контрнаступления немцев. Советская Россия имела все основания закрыть глаза на два года подводивших ее союзников и решать германскую проблему по-своему. Обратим внимание на это обстоятельство. Если бы Кремль заведомо готовился к отчуждению западных союзников, он бы постарался занять максимально выгодные позиции в центре Европы.
А проблемы репараций не выдвигал бы вперед – их он решил бы одним махом.

Но Сталин сдержал в феврале 1945 г. маршала Жукова, стоявшего в ста километрах от германской столицы. Один рывок в центр Германии решал для России все, но Москва не пошла на подобное коварство, сохраняя союзническую лояльность. Не так поступят американцы в час своего всемогущества, связанного с ядерным оружием. Если бы советская сторона хотела перечеркнуть все американские планы в Европе, она просто могла воспользоваться своим договором с Францией от декабря 1944 г.

Важнейшая проблема, одолевавшая Рузвель­та в Ялте, - возможность вступления СССР в войну против Японии. Президент предпринял активные двусторонние перего­воры с советским руководством. Они начались на пя­тый день конференции. На первой встрече кроме лиде­ров присутствовали В.М. Молотов, А. Гарриман и переводчики. Рузвельт знал о пожеланиях советского руководства и начал встречу прямо обратившись к сути: он не видит трудностей в возвращении в будущем Советскому Союзу южной части Сахалина и Куриль­ских островов. Что касается незамерзающего порта, то этот вопрос они вдвоем со Сталиным уже обсужда­ли в Тегеране, и он остается при прежнем мнении: Россия должна получить южный порт в окончании Южно-Маньчжурской железной дороги. Это можно бу­дет сделать либо путем прямой аренды порта у китай­ского правительства, либо за счет превращения Дайрена (Дальнего) в международный открытый порт. Сам Рузвельт склонялся ко второму варианту, но не исключал и первый.

Почему Рузвельт так тяготел к сотрудничеству? Именно в это время американ­ские военные в очередной раз просчитывали возмож­ные потери в ходе завершения войны с Японией. Все­общим было мнение, что операции будут исключитель­но кровопролитными, и союзническая помощь СССР явилась бы крайне полезной. Военные планировщики полагали, что даже с участием СССР война на Тихом океане будет длиться не менее восемнадцати месяцев. Без помощи же СССР она может длиться бесконеч­но с неприемлемыми потерями. Американские военачальники подчеркивали необходимость того, чтобы Советская Армия начала боевые действия против Японии, по меньшей мере, за три месяца до начала высадки американцев на Кюсю, первом из четырех главных Японских островов.

К этому времени Рузвельт уже предполагал, что атомная бомба будет применена против японцев примерно в ав­густе текущего года. Но, тем не менее, он не ослаблял усилий в деле привлечения к войне на Дальнем Восто­ке Советского Союза. С одной стороны, никто в руководстве США еще не знал подлинной эффективности атом­ного оружия, с другой - ему в это время обещали создание не более двух бомб в 1945 г.

Немало внимания уделялось маньчжурским желез­ным дорогам. Рузвельт хотел, чтобы передача Китай­ской восточной железной дороги в аренду Советскому Союзу осуществлялась правительством Чан Кайши. Вероятно, были бы найдены пути совместного совет­ско-китайского управления этой дорогой. Но Рузвельт сам признал, что начать переговоры с Чан Кайши означало бы оповестить через двадцать четыре часа весь мир о намерениях СССР вступить в войну. Сталин выразил согласие провести переговоры с китайцами после того, как на Дальнем Востоке будет сосредоточено не менее двадцати пяти дивизий. Он хотел, чтобы советские условия вступления в войну были пись­менно поддержаны Рузвельтом и Черчиллем. Рузвельт ответил согласием.

Ясно, что в эти дни президент исходил из концеп­ции долгосрочного сотрудничества с СССР. Вместо резервации для Китая позиции, уравновешивающей СССР в Евразии, Рузвельт в Ялте дал четкий ответ на вопрос, кто является его главным союзником в вой­не и в последующем мире. Это были дни больших ожиданий с точки зрения советско-американских от­ношений.

10 февраля Рузвельт и Сталин окончательно условились, что СССР вступит в войну против Японии через два-три месяца после завершения боевых дейст­вий в Европе. Три великие державы антигитлеровской коалиции признавали независимость Монголии, необхо­димость возврата Советскому Союзу Южного Сахали­на, интернационализацию Дайрена - с признанием со­ветских интересов в нем, передачу Советскому Союзу в аренду военно-морской базы в
Порт-Артуре, создание совместной советско-китайской компании по эксплуата­ции восточно-китайских и южно-маньчжурских желез­ных дорог. Был специально оговорен суверенитет Китая в Маньчжурии, особо указано на правомочность передачи Курильских островов СССР.



Польский вопрос

На третьем пленарном заседании Рузвельт объ­явил, что хотел бы обсудить польский вопрос. Касательно Польши вопрос вставал о границах и правительстве. Отметим, что польский вопрос обсуждался в Ялте больше и детальнее, чем какой-либо другой.

Головной болью западных союзников польский вопрос стал еще на предварительном заседании на Мальте. Было ясно, что реформировать эмигрантское лондонское правительство уже поздно. Советская Армия стояла на польской территории и вовсе не просила о воздействии на лондонских поляков. В то же время Рузвельт и Черчилль не были готовы признать люблинское правительство. Бросить все ради защиты старой Польши? Госсекретарь Стеттиниус предупредил президента Рузвельта, что неразрешенность польской проблемы может в конечном счете поставить под вопрос наиболее ценимое американцами - создание Организации Объединенных Наций.

Три фактора воздействовали на Рузвельта в польском вопросе: решения Тегеранской конференции; реалистическая оценка потребности Советской Армии в дружественном, а не враждебном тыле; и, главное, учет того, что в общую международную организацию глав­ные военные союзники должны войти, соблюдая ин­тересы своей безопасности. Последнее касалось СССР не в меньшей степени, чем США.

Складывается впечатление, что в польском вопро­се Рузвельт был гораздо менее связан идеей американ­ского самоутверждения, чем многие его дипломатические помощники.

Лед несколько тронулся. Рузвельт подчеркнул, что он за то, чтобы в Варшаве было сформировано правительство, дружественное по отношению к Совет­скому Союзу. Он предложил призвать на текущие совещания двух членов люблинского правительства и двух-трех других польских политиков, чтобы здесь же, не откладывая дела в долгий ящик, решить вопрос о временном правительстве Польши. Сталин выдвинул контрпредложение: пусть часть деятелей польской эмиграции войдет в люблинское правительство.

Можно ли было ставить под вопрос успех всей союзнической конференции, войска участников которой стояли уже под Берлином? Черчилль просил учесть, что несогласие в польском вопросе будет иметь трагические последствия. Английский премьер желал демократического решения вопроса. В этом месте Сталин не выдержал и попросил страстного сторонника демократии в Польше объяснить присутствующим, что ныне происходит в Греции? Американская сторона при желании могла бы воспользоваться этим вопросом. Черчилль ответил, что ответ на этот вопрос займет слишком много времени. Похоже было, что ситуация в Греции, как и греческая демократия, не особенно интересует президента Рузвельта. По крайней мере, он не проявил того интереса, который был столь острым в польском вопросе. Итак, польская
демократия – это все, а греческая демократия – это нечто побочное. Ста­лин также сказал, что он не предъявляет счета Черчиллю по поводу формирования греческого прави­тельства.

Именно 8 февраля обсуждение поль­ского вопроса достигло критической точки. Рузвельт сказал, что между союзниками осталась одна пробле­ма - как будет управляться Польша до всеобщих вы­боров. Рузвельт вы­разил сомнение в целесообразности пере­носа границы на реку Нейссе. Но он и Черчилль в принципе согла­сились с идеей переноса польской границы значитель­но на запад, хотя и не так далеко. Отвечая, Сталин начал проводить аналогию между польским и французским правительством. По его мнению, ни правительство де Голля, ни временное правительство Польши не имело ясно выраженного мандата избирателей, но Советский Союз признал ре­жим де Голля, и союзники должны сделать то же са­мое по отношению к люблинскому правительству.

В конечном счете, президент США очертил свое понимание вопроса. Польша должна ограничить себя на востоке «линией Керзона», на западе присое­динить к национальной территории Восточную Прус­сию и часть Германии. Рузвельт настаивал на том, что правительство в Варшаве должно иметь расши­ренный политический фундамент, включить представи­телей пяти главных партий (президент перечислил их). Черчилль поддержал президента, напомнив о том, что Англия вступила в войну вследствие нападения на Польшу, и восстановление польского суверенитета является для англичан делом чести.

Молотов сказал, что для советской стороны в общем и целом приемлемы контрпредложения американской стороны за исключением пункта о президентском совете в Польше. Стеттиниус согласился с этим изменением. Он снова повторил, что Соединенные Штаты откажутся участвовать в создании Организации Объединенных Наций, если польская проблема не будет решена.

Именно на этой фазе Рузвельт и Черчилль согласились с основой решения польского вопроса. Что касается деталей, то они решили передать доработку польского вопроса в руки министров иностранных дел. Окончательное соглашение в Ялте по польскому вопросу предполагало реорганизацию польского правительства на ши­рокой демократической основе.

Во исполнение этого решения трое представителей лондонского правительства вошли в варшавское пра­вительство, которое возглавил премьер лондонского правительства Миколайчик. Беседуя с адмиралом Леги, Рузвельт сказал, что добился максимума возможного в польском вопросе. Он не мог бесконечно оказывать воздействие на со­юзника, от которого зависело число американских жертв в Европе и на Дальнем Востоке, союзника, обеспокоенного враждебностью Запада и заботившего­ся о своей безопасности в конце самой кровопролит­ной в истории войны. Если бы Рузвельт занял пози­цию бескомпромиссного восстановления прозападного правительства Польши, сбылась бы мечта Гитлера - великая коалиция разрушилась бы на решающем этапе. Создание всемирной организации, в которой Рузвельт надеялся занять доминирующее положение, стало бы обреченным делом.



Американцы в Европе и ООН

На второй день Ялтинской конференции Рузвельт сделал важное заявление: конгресс и американский народ поддержат разумные меры по обеспечению мира в будущем, но, как он полагает, эта поддержка не распространится на содержание значительных амери­канских войск в Европе на период более чем два года. Если так, то державы победительницы, как и после Первой мировой войны должны были рассчитывать на себя в сдерживании уже показавшего свою силу германского реваншизма.

Для того чтобы заполнить вакуум, чтобы обеспечить наличие в Европе достаточных для сдерживания Гер­мании сил, президент склонен был поддержать идею вооружения дополнительных восьми французских дивизий.

Рузвельт не верил в готовность американцев содержать войска в Европе. Мы видим, сколь велико было сомнение Рузвель­та в необратимости ухода изоляционизма с американ­ской сцены (ушедшего в политическую тень лишь с Пёрл-Харбором). Основываясь на опыте 1918-1920 годов, он полагал, что при первом же внешнеполитическом осложнении, требующем от США людских и других ре­сурсов, внутри страны активизируется та сила, которая свалила Вильсона в 1919 г.

Для Рузвельта важнейшее значение имело пленар­ное заседание конференции 6 февраля
1945 г., на котором речь шла о создании мировой организации с контрольными функциями. Рузвельт, чтобы не было ни тени сомнений, прямо заявил, что для него это главный вопрос.
Без создания такой организации он отказывается конструктивно обсуждать все вопросы мирного устройства. Президент Рузвельт в данном случае как бы размышлял вслух. Он не верит в вечный мир. Но он верит в то, что большой войны удастся избежать хотя бы еще пятьдесят лет. А если так, то нужен надежный механизм сдерживания потенциального агрессора.

От имени американской делегации госсекретарь Стеттиниус изложил присутствующим американский вариант главного органа будущей мировой организации - Совета Безопасности Организации Объединенных наций. Голосов семи из одиннадцати членов Совета Безопасности будет доста­точно для вынесения любого спорного вопроса на рас­смотрение Советом пленарной сессии Генеральной Ассамблеи ООН. Каждый из пяти постоянных чле­нов Совета Безопасности получал право вето в вопро­се о применении Объединенными Нациями экономиче­ских и военных санкций. Страна - член Совета Бе­зопасности не имела права голоса только в том случае, если ставился вопрос о именно ее действиях на международной арене. Стеттиниус объяснил присутствую­щим, что американскую сторону интересуют два момен­та: сохранить единство великих держав, и в то же вре­мя, гарантия предоставления малым странам своих претен­зий в Совете Безопасности.

По возвращении из Ялты Рузвельт сказал, что от имени ООН будет осуществлять полную опе­ку с целью обеспечении мировой безопасности. Американцам особенно дорог был проект ООН.

Не желая создавать впечатления, что в конечном счете США готовы допустить наличие сфер влияния, Рузвельт призвал коллег подписать «Декларацию об освобожденной Европе». Сталину особенно понрави­лась та ее часть, где говорилось о необходимости уни­чтожения последних следов нацизма и фашизма. Довольно любопытной выглядит оппозиция этой декла­рации со стороны Черчилля. Он заявил, что прини­мает предложенную Рузвельтом Декларацию при усло­вии, что сделанные в ней ссылки на Атлантическую хартию не относятся к Британской империи. Он уже объявил в палате общин, сказал Черчилль, что прин­ципы хартии осуществлены в странах Британской им­перии.

Зенитом дружественности на Ялтинской конференции был, возможно, прием в резиденции советской делегации - в Юсуповском дворце 8 февраля 1945 года. Сорок пять тостов стоя. В своем тосте Сталин назвал Рузвельта человеком с самым широким видением национальных интересов; хотя его страна не была в непосредственной опасности, он создал условия, которые привели к мобилизации всего мира против Гитлера.



Проблема репараций после Тегеранской конференции

После Тегерана заглавной проблемой коалиционного будущего становится выплата репараций. Еще в сентябре 1941 г. в беседе с Авереллом Гарриманом и лордом Бивербруком Сталин прямо поставил вопрос: «Как заставить немцев заплатить за ущерб?» К 1945 г. потери Советского Союза стали громадными. Было убито более 20 млн жителей страны. Разрушены почти пять миллионов домов. Разоренными стояли 1710 городов, 70 тысяч деревень. Двадцать пять миллионов бездомных; 65 тысяч километров железнодорожных путей уничтожены, как и
16 тысяч локомотивов, 428 000 вагонов. Уничтожены 20 из 23 млн свиней. Советский народ голодал и мерз, а для процветающих Соединенных Штатов репарации из Германии не были важной проблемой.

Изучая документы того периода, отчетливо видишь, насколько различным было отношение к репарациям союзников по антигитлеровской коалиции. Для Москвы репарации были не только центральным вопросом, но и величайшим показателем возможности сотрудничества в будущем. Складывается даже впечатление, что советская сторона не понимала безразличия к репарациям со стороны западных союзников. Впрочем, советская сторона не понимала и природы отношения Соединенных Штатов к Восточной Европе. А американцы не понимали степени кровной заинтересованности СССР в репарациях из Германии. Правильным было бы сказать, что репарации были «лакмусовой бумагой» отношения союзников к СССР, а поведение в Восточной Европе было своего рода показателем общего курса России в послевоенный период.

В последний день ялтинской конференции Г. Гопкинс послал президенту записку: «Русские сделали так много уступок на данной конференции, что мы должны пойти им навстречу в вопросе о репарациях». Рузвельт полагал, что главными козырями Вашингтона в игре с Москвой будут обещанный Советскому Союзу заем на восстановление народного хозяйства и разрешение на десятимиллиардные репарации в Германии. Он был уверен, что при таком раскладе Америка получит максимум возможного. В конкретную плоскость вопрос об американском займе перешел в январе 1945 г. Советская сторо­на пожелала получить заем в шесть миллиардов долла­ров. Сейчас ясно, что Рузвельт оттягивал время от­вета. Он, по-видимому, хотел, чтобы данная проблема находилась в «подвешенном» состоянии в период при­нятия главных решений о послевоенном устройстве мира. Рузвельт молча согласился с мнением государ­ственного департамента, что в Ялте самим поднимать вопрос о займе не сле­дует, а в случае, если разговор заведет советская сторона, нужно постараться затянуть обсуждение.

В Ялте Черчилль был категорически против репараций. Но американская позиция была несколько иной. Рузвельт колебался до тех пор, пока не получил процитированную выше записку от Гарри Гопкинса. Это привело к согласию президента Рузвельта на общую цифру 20 млрд долл. репараций, предлагаемую Сталиным, – половина этой суммы русским. Но Рузвельт хотел, чтобы репарации были в товарах, производстве и оборудовании, а не в денежных выплатах. Англичане называли эту сумму фантастической – фантастическая арифметика за пределами реальности.

Рузвельт считал своим большим успехом «Декларацию об Освобожденной Европе», которую он воспринимал как инструмент западного вмешательства в дела Восточной Европы и как способ удовлетворить американское общественное мнение (государственный департамент предпочитал «более гибкую договоренность»).

Общая реакция на Ялтинскую конференцию в США была благоприятной. Даже скептичный государственный департамент устами заместителя директора европейского отдела Фримена Мэтьюза оценил общую атмосферу на конференции как исключительно хорошую; стало ясно, что русские действительно стремятся к соглашению.

В этот период даже решение польского вопроса представлялось положительным. По опросам общественного мнения, наиболее информированные круги американского общества были удовлетворены в наибольшей степени. Томас Дьюи определил итоги Ялты как подлинный вклад в дело мир.



Швейцария

Еще одно обстоятельство поставило под угрозу единство великих союзников. На юге Европы генерал СС Карл Вольф, коман­дующий войсками СС в Италии, начал секретные переговоры с западными союзниками о сдаче германских войск в Италии. Его представитель встретился в Берне с представителем американской разведки ОСС Аленом Даллесом. Установив контакт, Вольф возвратился в Италию. Запад старался представить дело так, что дело касалось локальных проблем, недостойных всеобщего внимания. Это было именно то, против чего Сталин выступал в Ялте, – односторонние действия.

Объеди­ненный комитет начальников штабов не желал уча­стия советских представителей в этих переговорах. Капитуляция немецких войск в Италии сразу же вы­водила мощные американо-английские силы с юга в центр Европы, перед ними лежала Вена и выход на Балканы. Союзники могли зайти далеко в контактах с руководством СС, чьи части составляли основу сра­жающихся восточнее Берлина германских сил. В Москве от своей разведки знали о ведущихся переговорах. Нежелание американцев допустить советских пред­ставителей на переговоры с генералом Вольфом вос­принималось в Москве крайне негативно. Сталин сказал, что переговоры с противником воз­можны лишь в том случае, если это не дает немцам возможности использовать их для переброски своих войск на другой, в данном случае советский, фронт. А немцы уже передислоцировали сюда три дивизии из Италии. 22 марта 1945 г. нота Советского правительства обвинила западных союзников в ведении переговоров с генералом СС Вольфом (инициативу выдвинул Гиммлер) в Швейцарии. В ноте говорилось о нации, вынесшей на себе всю тяжесть войны, а теперь проигнорированной. Западные союзники проигнорировали эту ноту, и Сталин вместо Молотова во главе советской делегации в Сан-Франциско поставил молодого Громыко. Рузвельт ответил коротко, что немцы ста­раются раздуть противоречия между союзниками.

Черчилль в конце марта 1945 г. усилил нажим: если Рузвельт не проявит твердость в польском вопросе, тогда премьер-министр открыто доложит об англо-советских про­тиворечиях в палате общин. Нет сомнений в том, что Рузвельт придавал кар­динальное значение своей договоренности с советским руководством. От этого зависело осуществление его глобальных замыслов. И он не хотел, чтобы расхождения по польскому вопросу поставили под удар его генеральный план. Поэтому Рузвельт в течение всего марта 1945 г. откладывал в сторону предупреж­дения Черчилля о том, что Сталин идет в Польше и в Румынии своим собственным курсом. Помимо про­чего, СССР мог всегда утверждать, что его действия диктуются военной необходимостью - что и соответ­ствовало истине.

Рузвельт полагал, что выступить вме­сте с Черчиллем против люблинского правительства в Польше означало бы явно нарушить ялтинские соглашения, а мы должны твердо стоять за верную интерпретацию Крымских решений. Руз­вельт считал, что Восточная Европа является зоной особых интересов Советского Союза, и не следует ему здесь указывать, как себя вести. Когда Черчилль оказывал давление на Рузвельта с целью держаться более жестко перед советским руководством, то президент предупреждал, что это сделает очевидными различия между анг­лийским и американским правительствами. Рузвельт в высшей степени ценил ялтинские соглашения и отказывался ставить их под угрозу.



Позиция Трумэна

К тому времени, когда президентом США стал Г. Трумэн Соединенные Штаты окончательно порвали с изоляционизмом, встав на путь широкого участия в разрешении военных и политических проблем стран и регионов, отстоявших от их территории на тысячи километров. Промышленное производство США в годы войны неуклонно возрастало: 101,4 млрд долл. в
1940 году и 215,2 млрд долл. в 1945 г. Уровень накоплений достиг астрономической суммы –
136 млрд долл. Это обеспечивало основу для активной внешней политики. Была развернута
12-миллионная армия. Участие в борьбе со странами «оси» – Германией, Италией, Японией – создавало в определенной мере благоприятный для правящих кругов политический климат внутри страны. Хозяин Белого дома получал большой кредит доверия для проведения инициативной внешней политики.

Едва ли можно отказать Г. Трумэну в уме, цепкости, напористости, равно как злопамятстве, волюнтаризме, слабой осведомленности, отсутствии широкого кругозора. Сравнивать Г. Трумэна с Ф. Рузвельтом не берутся даже его апологеты, слишком уж различен был опыт, окружение, кругозор, сам масштаб личностей двух президентов.

Конституция США дает главе исполнительной власти столь большие возможности, что упомянутые черты важнейших фигур американской политической сцены не могли не сказаться в переломный период, когда старый, довоенный мир был разрушен, а новому еще предстояло сформироваться. Основной задачей, намеченной на послевоенный период, после победы над военными противниками в Европе и Азии было обеспечить контроль над территорией поверженных врагов, предвоенных конкурентов, достичь доминирования в лагере западных демократий, противопоставить друг другу СССР и Китай.

Новый президент воспринял эти цели и привнес свои методы в их достижение. Многие недооценили его, не заметили твердого и упорного характера. Равно как и кричащей неинформированности и отсутствия международного опыта. Знавший Трумэна лучше, чем многие, Гарри Гопкинс отметил, что тот почти ничего не знает о международных делах.

Трумэн придерживался традиционных вильсоновских взглядов, то есть не признавал раздела мира на отдельные зоны влияния. Он твердо поддерживал идею активного американского участия в работе Организации Объединенных Наций. Раздел мира на зоны влияния был для него неприемлем. Трумэну весьма трудно было представить, что поведение России в Восточной Европе могло быть ответом на дипломатию Рузвельта. Трумэну трудно было поверить, что поведение СССР могло диктоваться стремлением Москвы к обеспечению безопасности. Этот президент не мог себе представить, как другие страны могут опасаться столь миролюбивых Соединенных Штатов. Прямолинейность заставляла его всегда рисовать черно-белую картину, создавать контрастное видение происходящего. Всевозможные тонкости казались ему крючкотворством; дипломатические интриги были ему ненавистны. Трумэн сам признавал, что его удручают детали.

Президент Г. Трумэн, не обладая достаточным опытом в области внешней политики, не испытывал особых желаний вступить в круг «большой тройки». Психологически это объяснимо и понятно. Обычно встречи в верхах предполагали выработку некоего совместного видения мира и развития мировых событий. Глава американского правительства поздней весной 1945 г. не хотел обсуждать, каким станет мир будущего.

Каким же был новый мир, образующийся на руинах «оси»? Было ясно, что Великобритания в качестве равного партнера исчезла надолго, вероятнее всего, навсегда. Дни Британской империи были сочтены, доминионы обрели фактическую независимость, колонии боролись за нее.

Президенту Г. Трумэну отнюдь не импонировала предстоявшая встреча с У. Черчиллем по сугубо личным соображениям. Британский премьер не мог смотреть на миссурийского новичка без сарказма. У. Черчилль уже был первым лордом британского адмиралтейства, когда Г. Трумэн служил рядовым в национальной гвардии штата Миссури. У. Черчилль был министром колоний, когда Г. Трумэн торговал мужской одеждой в Канзас-Сити.

Трумэн крайне нуждался в быстрой ориентации. Вокруг было немало советников Рузвельта, но президент унес с собой в могилу самые сокровенные замыслы - он был подлинным и единоличным творцом американской внешней политики. Если Гопкинс и напоминал полковника Хауза при президенте Вильсоне, то именно в этот момент почти полная потеря здоровья лишила его необходимой энергии.

Восприятие мира Трумэном зиждилось на том, что у всех международных кризисов есть вполне определенный источник – СССР, неуправляемая и непредсказуемая страна. Второй «кит» внешнеполитического кредо Г. Трумэна – абсолютная уверенность в том, что все мировые и региональные процессы имеют прямое отношение к Америке, и только из ее рук могут получить справедливое решение.

Находясь на перекрестке двух дорог – либо продолжение союза пяти стран – главных участников антигитлеровской коалиции, при котором США пришлось бы считаться с мнением и интересами своих партнеров, либо безусловное главенство как минимум над тремя из них (Великобританией, Францией, Китаем), Г. Трумэн без долгих колебаний избрал второй путь, обещавший ему эффективное руководство западным миром и дававший надежду на то, что силовое преобладание Запада склонит к подчинению обескровленный войной Восток.

Выделяются четыре источника доходившей до Трумэна информации.

Первый источник. Почти сразу же по принятии присяги Трумэн попросил адмирала Уильяма Леги остаться на посту начальника штаба президента, чтобы продолжить бизнес войны. Леги был профессиональным военным и придерживался известных консервативных взглядов.
Он вообще подозрительно относился к иностранцам. Будучи специалистом по взрывчатым веществам, Леги до последнего не верил в реальность атомной бомбы. Во внешнем мире он хладнокровно и стопроцентно ненавидел Советский Союз. Коммунизм он считал ругательным словом, и это понятие вызывало у него гнев и ярость.

С такими взглядами адмирал оказывал подчас едва ли не решающее влияние на формирование внешнеполитических взглядов Белого дома и самого президента. Адмирал Леги приобрел большой вес в период председательствования в Объединенном комитете начальников штабов и на посту председателя Объединенного американо-английского комитета начальников штабов. Это не был гибкий политик. Свою силу и свой престиж он черпал в подчеркнутой прямолинейности, одиозной защите американских интересов. Президента Г. Трумэна прямолинейность суждений как раз не отталкивала, а, напротив, привлекала. Опираясь на такие качества, карьеру быстро сделал не только адмирал Леги, но и военно-морской министр Форрестол, своего рода «злой гений» трумэновской администрации.

Второй источник. Им стал для президента Трумэна посол Соединенных Штатов в Советской России Аверелл Гарриман. Посол, видевший Сталина чаще, чем любой американец, произвел на Трумэна большое впечатление. Напомним, что в ходе войны Гарриман верил в послевоенное сотрудничество Америки с Россией. В марте 1944 г. Гарриман пишет: «Несмотря на все противоположные соображения, нет никаких доказательств того, что Сталин не желает возникновения независимой Польши». Летом 1944 г. он уже сомневался в этом суждении. Варшавское восстание поколебало его уверенность основательно. У него возникло мнение, что русские ожидают, когда немцы сокрушат восставших антисоветских, ориентированных на Запад поляков.

На посла с этого времени начинает воздействовать молодой дипломат и яркий представитель Джордж Кеннан, прибывший в американское посольство в Москве в 1944 г. Они подолгу беседовали в поисках ответов на процессы советской внешней политики. Кеннан позже писал, что он отстаивал идею полномасштабного и реалистичного выяснения отношений с Советским Союзом в Восточной Европе.

Во время Ялты Кеннан писал Болену, что если Запад не пожелает разочаровать Советский Союз, тогда останется только разделить Германию, разделить континент на зоны влияния и определить линию, за пределами которой мы не можем позволить русским осуществлять неограниченное влияние или предпринимать односторонние действия. Эта точка зрения и вызрела в конечном счете в доктрину сдерживания..

Сознание Гарримана как бы раздваивалось: сотрудничество с Роcсией возможно, но оно возможно лишь в случае подчинения русских общим американским идеям. Идея же раздела мира на зоны влияния непопулярна. Английские дипломаты называли Гарримана «флюгером», замечая его очередной поворот к Кеннану, считавшему, что американское руководство должно быть предупреждено о возможном кризисе в отношениях с Россией. Его жесткость становится очевидной: «Я не уверен в том, что убедил президента в важности зоркой, твердой политики в отношениях с различными восточноевропейскими странами» - отмечает Гарриман после бесед с Рузвельтом в Вашингтоне в ноябре 1944 г. Именно тогда он замечает более жесткую позицию государственного департамента.

После Ялтинской конференции, когда появились грозовые облака над Балканами, и произошло ожесточение в польском вопросе, Гарриман наполняется невиданной прежде энергией.

Особые обстоятельства – смерть президента Рузвельта и решение Сталина послать в
Сан-Франциско (на конференцию по созданию ООН) Молотова – дали Гарриману возможность возвратиться в Вашингтон и лично защитить свои новые, более жесткие позиции, одновременно устанавливая связи с новым президентом. Молотов полетел более безопасным путем, через Сибирь и западное побережье США, теряя тем самым два дня, которые посол Гарриман использовал довольно эффективно. Он прилетел через Атлантику в весьма нервном состоянии – тик правого глаза, боязнь инсульта, но убежденный в необходимости своих контактов с новым президентом. У Соединенных Штатов есть гигантский – экономический рычаг воздействия на Советский Союз.

Этот визит в Вашингтон укрепил главное оружие Гарримана – прямой доступ к президенту страны. Президентское восприятие, склонность к категоричным суждениям и энергичному напору произвели впечатление на Гарримана. Но он все же смотрел на мир шире. Его волновали мысли: какое влияние окажет польский вопрос на открывавшуюся в Сан-Франциско конференцию, призванную создать Организацию Объединенных Наций? Пойдут ли США на создание мировой организации, если русские откажутся войти в нее? Глобальное вовлечение требовало наличия международных инструментов соответствующего калибра, неучастие СССР выбивало из-под основания ООН (которую США видели каналом своего воздействия на мир) одну из самых существенных опор.

Третий источник. Эдвард Стеттиниус стал председателем компании «Ю.С. Стил» в 38 лет. Все отмечали его привлекательность, открытую улыбку и рано поседевшие волосы.
В госдепартаменте, который он возглавил, его называли «большой брат Эд». Рузвельт поставил этого относительно слабого политика ради концентрации всей внешнеполитической власти в собственных руках в конце 1944 г. Это был неплохой специалист в общественных отношениях, но отнюдь не наиболее опытный и успешный дипломат. Иногда Стеттиниуса интересовали детали, а не суть. И все же не стоит преуменьшать его влияния. Он возглавлял могущественный государственный департамент.

Четвертый источник. Им для президента Трумэна были англичане. По мере приближения войны к концу они занимали все более жесткую линию в отношении СССР. На Черчилля и его окружение оказывали постоянное воздействие лондонские поляки – и в целом польский вопрос был весьма существенным для Лондона. Для Трумэна престиж Черчилля был огромной величиной. В отличие от Рузвельта, ему было трудно противостоять мировому влиянию британского премьера и тому, что Черчилль скромно называл «нашим впечатлением от того, что на самом деле происходит в Москве и Варшаве». Черчилль нуждался в Трумэне, а Трумэн - в помощи британского премьера. Нет сомнений, что для прежнего сенатора из глубинного штата Миссури Черчилль был величиной наполеоновского масштаба, и он относился к нему - по крайней мере, на первом этапе - с должным пиететом.

У Трумэна сложились неплохие рабочие отношения с министром иностранных дел Энтони Идэном, с которым у президента состоялись две встречи, в результате которых англосаксы нашли общую линию в польском вопросе. Иден заявил, что у Лондона никогда не было более тесных отношений с Вашингтоном. Иден выразил ту точку зрения, что Советский Союз следует повернуть лицом к реальностям и заставить признать англо-американскую мощь.

Итак, четыре источника - Леги, Гарриман, Стеттиниус и Черчилль – оказали решающее воздействие на относительно неопытного президента, на официальный курс Соединенных Штатов. По существу в тот решающий апрель у Трумэна были четыре авторитета, основываясь на взглядах которых он формировал свою дипломатию: жесткий адмирал Леги, стоявший значительно правее основного состава советников и министров; посол Гарриман, который более всего боялся, как бы либерал из глубинки Трумэн не оказался слишком мягким; госсекретарь Стеттиниус, покидающий федеральную службу - не сомневавшийся в том, что Трумэн назначит собственного главу внешнеполитического ведомства; всеми признанный мастер своего дела Уинстон Черчилль. Британский лев не упустил золотой возможности воздействовать на взгляды нового лидера Запада.



Стратегический курс

Пока события мировой войны делали комплекс международных отношений податливым для перемен, следовало создать базис для превращения мощи во влияние, создать легальные инструменты американского воздействия на опустошенный мир. Так или примерно так думали американские политики. Что было уже сделано в этом плане? Созданный в 1944 г. Международный валютный фонд (МВФ) и Международный банк реконструкции и развития (МБРР) закрепили уникальное положение доллара в мире, усиливали зависимость ориентирующихся на мировой капиталистический рынок стран от США, превратившихся в гаранта этого рынка. Валюты этих стран теперь непосредственно были связаны с долларом, стабильность их зависела от стабильности американского доллара.

МВФ, МБРР и доллар давали ключи для воздействия на дружественные Соединенным Штатам и подчиненные им страны. Существовали, однако, государства, не затронутые экономическим притяжением Вашингтона. Прежде всего, разумеется, это относилось к Советскому Союзу, а так же к удаленным от мирового капиталистического рынка странам.

Не повторять ошибки 1919 г., не уходить из внешнего мира, из Восточного полушария, откуда пришли две мировые войны, – этот лозунг имел свои привлекательные для американского капитала черты и пользовался известной популярностью в деловых и политических кругах страны. Но он предполагал не просто присутствие в нескольких критически важных районах, но и контроль над происходящими в них процессами. Взять на себя ответственность за порядок в этих районах означало, как минимум, следующее: собственные американские представления о порядке в мире возводились в абсолют; проблемы данных регионов рассматривались с меркой их соответствия американским интересам.

Взяв курс на проведение политики контроля над отдаленными регионами, исторически никак не связанными с американскими интересами, США не могли не натолкнуться на сопротивление: американская политика проводилась все-таки не только среди «вассалов» и поверженных, но и среди суверенных стран, которым нужно было либо переходить на положение подопечных, либо противостоять натиску американской дипломатии. Политика установления американского контроля над Европой сразу же натолкнулась на сопротивление самого крупного военного союзника США – Советского Союза. По прошествии сорока лет представляется возможность рассмотреть это направление американской политики в наиболее полном виде.

США, мягко говоря, всегда специфически относились к СССР как к союзнику. В великой антигитлеровской коалиции номинально все три основных участника (СССР – Великобритания – США) были равны, а в реальности американская сторона делала большое различие между своими британским и советским союзниками. В Вашингтоне находилось совместное американо-британское военное командование, объединенный комитет начальников штабов; на европейском фронте британские войска подчинялись американскому командованию. Англия с ее населением более чем в три раза меньшим, чем население СССР, пострадавшая от военных действий несравнимо меньше СССР, получила в три раза больше товаров по ленд-лизу; англичанам был гарантирован заем на послевоенное восстановление; американцы делились с ними своими военными секретами. Первая оккупированная вражеская страна – Италия стала показателем так называемого «равенства» трех великих союзников: американо-английская администрация не включила представителей СССР в органы управления этой страной. Можно назвать и другие проявления пристрастности и нелояльности США как военного союзника.

Эти обстоятельства не подорвали решимости советского руководства сохранить союз военных лет, желание продолжать укреплять советско-американские связи. Важное значение имели и поставки по ленд-лизу, а также обещанный американской стороной 6-миллиардный послевоенный заем. Главное же – без согласия двух стран невозможен был прочный мир. Советский Союз предлагал Соединенным Штатам сотрудничество в условиях мирного сосуществования. Однако поворот в американской политике очертил посягательства на жизненные интересы Советского Союза, что предопределило ухудшение американо-советских отношений.

Понеся огромные потери в борьбе против гитлеризма, Советский Союз не менее, а более чем CIIIA, нуждался в безопасности. И если безопасность своего прежнего союзника рассматривалась Соединенными Штатами как второстепенный вопрос, то это говорит лишь о близорукости и исключительной самоуверенности ослепленных своим могуществом проводников американской политики, пытавшихся обращаться с СССР, как с обреченной на зависимость страной.

На международной арене с поворотом США к интервенционизму сложилась парадоксальная ситуация. Одна страна – Соединенные Штаты, официально выдвигая в качестве своей цели обеспечение собственной безопасности, объявила о своей заинтересованности во всей внешней сфере, то есть во всем огромном мире. Другой стране – Советскому Союзу было отказано в обеспечении безопасности собственных границ.

Соединенные Штаты не испытали тягот войны во всей их жестокости. Они посылали контингенты своих войск за океаны лишь тогда, когда (в случае с Германией) боевая мощь противника уже была сломлена, либо (в случае с Японией) на этапе подготовки к решающим битвам. И тем не менее заявляли о своем праве на глобальное вмешательство желанием избежать тягот нового мирового военного конфликта.

Советский Союз один в течение трех лет сдерживал натиск гитлеровской Германии и внес решающий вклад в разгром агрессора. Тем не менее в обеспечении своей безопасности он, с точки зрения Вашингтона, должен был положиться не на свои силы, а на благожелательность заокеанского союзника, спокойно наблюдавшего за его отчаянной борьбой в 1941–1944 годах и открывшего второй фронт в Европе, только когда советские армии вышли за границы СССР.

В 1945 г. идея необходимости для США взять в свои руки управление значительной частью мира охватила государственный аппарат, деловые круги, лоббистов Вашингтона, верхушку реформистских профсоюзов, академическую элиту, прессу. Идея Америки, «вознесшей факел над погруженным во мрак миром», была привлекательна для многих. Президента-демократа поддерживали влиятельные республиканцы, такие как братья Даллесы и У. Макклой, популярный на Капитолийском холме сенатор А. Ванденберг, представлявший элиту северо-восточного истэблишмента Г. Стимсон, лидеры республиканской партии во главе с Т. Дьюи. Без таланта этой плеяды подъем Соединенных Штатов не был бы таким стремительным и повсеместным.



Визит Молотова

20 апреля, через пять дней после похорон президента Рузвельта, Трумэн попросил посла Гарримана (которого он видел в первый раз) оценить проблемы, стоящие между СССР и США. Гарриман сказал, что Москва одновременно преследует два противоположных друг другу курса: дружба с Америкой и Англией, и расширение контроля над Восточной Европой. Русские очень нуждаются в помощи при послевоенном восстановлении жизни и сознательно ссориться с США не будут. Но они, безусловно, укрепят свой контроль над Восточной Европой. Трумэн сказал, что не боится русских.

Трумэн был предрасположен поступать жестко и, выбирая между Москвой и Лондоном, не колебался - последний был бесконечно ближе и столь удобно покорнее. Неважно, что отчуждение Москвы грозило мировыми осложнениями. Генерал Гроувз докладывал невероятные вещи из Аламогордо, и в целом приход века Америки было трудно оспорить. Англичанин в свою очередь говорил именно то, что от него в данном случае хотели услышать. Он сумел внушить Трумэну представления о Советском Союзе, как о нарушающем в свою пользу совместные договоренности, достигнутые в Ялте, сумел заронить нужные сомнения в лояльности Москвы. Англичанам в чрезвычайной степени сопутствовало то обстоятельство, что президент Трумэн стремился максимально сократить недели и дни своего внешнеполитического ученичества.

В.М. Молотов был первым, кто в ранние часы 13 апреля 1945 г. прибыл в американское посольство с выражениями соболезнования Советского правительства. Молотов высоко отозвался о покинувшем мир президенте Рузвельте. После некоторой паузы он задал вопросы о новом президенте. Через неделю ему предстояло увидеть Гарри Трумэна воочию.

Самолет с Молотовым приземлился в Вашингтоне в воскресенье, 22 апреля 1945 г. Вскоре состоялась относительно краткая и вежливая беседа Молотова с Трумэном. Она была даже сердечной. Утром перед второй встречей – 23 апреля государственный секретарь Стеттиниус, вооруженный специальным аналитическим докладом, созданным Элбриджем Дерброу, заверил англичан, что, в случае прогресса на переговорах, он мобилизует президента для разговора с Молотовым в манере «голландского дядюшки». Президент вызвал для подготовки к встрече с Молотовым военного министра Стимсона.

Находясь под перекрестным огнем аргументов в пользу позитивного сотрудничества и доводов, говорящих о преимуществе силового давления, президент Трумэн созвал 23 апреля
1945 г. совещание, цель которого заключалась в том, чтобы найти ответ на возникавшую на горизонте американской внешней политики проблему отношений с СССР.

Трумэн действовал неожиданно с самого начала. Он построил встречу так, что вначале излагал свои взгляды по данному вопросу, а затем фиксировал ответы и комментарии противостоящей стороны. После Рузвельта это был неожиданный прием. Как и тональность встречи.

Для большинства участников совещания это была первая деловая встреча с Г. Трумэном. Президент начал с того, что охарактеризовал Ялтинскую конференцию как улицу с односторонним движением, где уступки делала лишь американская сторона. Многие из присутствующих гораздо лучше были осведомлены о ходе работы этой конференции и знали многое о компромиссном характере ее соглашений, о многих уступках, сделанных в ходе ее работы с советской стороны. Но перед ними выступал носитель высшей политической власти, их непосредственный руководитель, и его оценки не могли не влиять на позицию присутствующих.

Военный министр Г. Стимсон, без сомнения, был самым опытным политическим деятелем среди тех, кто участвовал в этом совещании. Он воззвал к здравому смыслу и сдержанности. Нужно выяснить суть советских намерений, узнать, к чему стремится Москва. Если же Соединенные Штаты, по-своему оценив польский вопрос, очертя голову бросятся на путь конфронтации, то долгом его, Стимсона, является предупредить, что США войдут в опасные воды. Точка зрения Г. Стимсона была поддержана начальником штаба американской армии генералом Дж. Маршаллом. Генерал Маршалл был далек от альтруизма. Его заботила кампания на Дальнем Востоке, где Советская Армия могла решающим образом помочь американским войскам избежать крупных потерь во время предстоявшей кампании против Японии. Разрыв с Советским Союзом имел бы, по мнению Дж. Маршалла, самые серьезные последствия. Адмирал У. Леги также присоединился к мнению, что разрыв отношений с СССР будет иметь самые серьезные последствия. Стоит заметить также, что политическая демократия нелегко создается в обществах, лишенных демократических традиций; только Соединенные Штаты и Объединенное Королевство имеют реальное представление о независимом и свободном голосовании. Стимсон напомнил, что по ключевым вопросам русские всегда держали свое слово, и военным кругам США не раз приходилось полагаться на них. А фактически русские были на деле нередко поступали даже лучше, чем обещали. Делать Польшу испытательным полигоном неразумно.

При всем престиже своей долгой карьеры, Стимсон оказался в одиночестве. Только председатель объединенного комитета начальников штабов генерал Маршалл соглашался с тем, что Соединенным Штатам лучше избежать конфликта с русскими. Трумэн был определенно смущен выступлением Стимсона. Близилось время встречи с Молотовым, а президент получал противоречивые сигналы. Чтобы собраться, Трумэн объявил, что намерен обсудить проблемы в узком кругу – Гарриман, Леги и представитель государственного департамента. Президент попрощался со Стимсоно, Форрестолом и представителями родов войск.

Громкий резонанс на совещании вызвало выступление военно-морского министра
Дж. Форрестола, о котором присутствующим было известно, что он как бывший президент компании «Диллон, Рид энд компании» был своим человеком на Уолл-стрите и никогда не принадлежал к активистам рузвельтовского «Нового курса». Он обостренно воспринимал судьбу капитализма, казавшуюся ему особенно уязвимой на волне социального подъема, вызванного победой антигитлеровской коалиции в долгой и трудной войне. Дж. Форрестол изложил свою точку зрения прямо и открыто: от русских он не ожидает изменения позиции, если CCCP не отступится, к нему нужно будет применить силовое давление, поскольку выяснение отношений представляется неизбежным, лучше начать его раньше, чем позже.

Последнее слово принадлежало президенту. Г. Трумэн заявил, что в вопросе о Польше Соединенные Штаты будут придерживаться твердой позиции. Но продвижение по пути ужесточения отношений с СССР будет происходить постепенно. США будут медленно двигаться к замораживанию отношений с СССР, учитывая особенности ситуации на Дальнем Востоке. Наивно не видеть цинизма во многих действиях американских политиков, но цинизм данной позиции выглядит особенно отчетливо.

23 апреля 1945 г. в Белом доме состоялась встреча Г. Трумэна с министром иностранных дел СССР В.М. Молотовым. Эта встреча многократно описана и прокомментирована. Г. Трумэн накануне пришел к выводу, что русских больше всего впечатляет сила, и их податливость будет прямо пропорциональна американскому нажиму.

Президент Трумэн принял народного комиссара Молотова в половине шестого вечера. Молотов держался совета Дэвиса и тщательно старался объяснить русскую позицию, особенно, в польском вопросе. Президент обозначил свою позицию тремя днями ранее, во время беседы с Гарриманом и Стеттиниусом: «Мы, конечно, не может надеяться на получение 100 процентов того, чего мы хотели бы. Но по важным вопросам мы должны быть способны получить
85 процентов». Молотов ответил, что единственным приемлемым способом сотрудничества является отношение трех правительств друг к другу на основе равенства, без желания навязать свою волю. Армия Крайова воюет с тылами Красной Армии. Трумэн заявил, что его не интересует пропаганда.

Выслушав слова президента: «Выполняйте наши требования по Польше, и мы будем говорить в менее грубой манере», В.М. Молотов побледнел. Он старался изменить предмет беседы, но Трумэн был непреклонен. Трумэн потребовал передать все сказанное Сталину и дал понять, что встреча окончена.

Грубая беседа Трумэна с Молотовым не стала причиной «холодной войны», но она явилась хорошим показателем изменения тона, характера отношений, поворота к той дороге, которая вела к конфронтации. Советский Союз хорошо почувствовал разницу между Рузвельтом и новым президентом. Курс Рузвельта, признавшего Советскую Россию и сотрудничавшего с ней в жесточайшей из войн, заканчивался. Война в Европе кончалась, а с ней и потребность американцев в помощи и дружбе России. Вашингтон желал контролировать все европейские процессы и наиболее болезненным для Москвы был новый интерес Америки к Восточной Европе, граничившей с Россией. До какой степени победоносная Россия готова была уступить на главной из своих границ?

Дважды за тридцать лет Германия проходила польским коридором к жизненным центрам России, ставя ее на грань выживания. А ныне Америка брала на себя роль куратора русских западных границ. На многое могли пойти русские, руководствуясь желанием сохранить дружбу с Соединенными Штатами. Но не ценой передачи власти в Варшаве «поздним пилсудчикам», которые и яро ненавидели Россию. Торговать русской безопасностью в 1945 г. было невозможно. На это не пошло бы никакое русское правительство. Между Германией и русскими границами стояла самая мощная в мире армия, одержанные победы стоили ей большой крови. Трумэн поступил недальновидно, взяв столь жесткий тон. Россия никогда не была колонией Запада; менее всего она готова была ею стать после победы над Германией. «Польские ворота» стоили России огромных жертв, и отдавать ключи от них Вашингтону Советское правительство просто не могло. Тем более тем, кого Молотов назвал «секретным врагам», лондонским полякам.

Довольно трудно определить причины неожиданной жесткости президента Трумэна. Общественное мнение в стране не требовало принять курс, грозящий военному союзу. Конгресс не оказывал подобного давления на президента. Доброжелательность в отношении героического Советского Союза была в зените; общественное мнение в превосходной степени оценивало своего главного евразийского союзника. Никто не проявлял особого геополитического интереса к Восточной Европе. Если американский народ и испытывал интерес к этому региону, то, прежде всего - выражая восхищение жертвенностью и освободительной миссией Советской Армии.

После жесткого приема Трумэном Молотова Сталин прислал Черчиллю и Трумэну свое объяснение политики СССР в Восточной Европе. Он просил союзников учесть, что Польша граничит с Советским Союзом, чего нельзя сказать о Великобритании и США. Польша для безопасности Советского Союза означает то же, что Бельгия и Греция для безопасности Великобритании. Он не знает, в какой мере подлинно демократичны греческое и бельгийское правительства, поскольку его никто не консультировал на эту тему, но он не может понять, почему в дискуссии о Польше не сделано никакой попытки принять во внимание интересы Советского Союза в плане обеспечения его безопасности. Почему не может быть принят за основу югославский прецедент? Если люди Тито могут составить основу правительства в Югославии, то почему этого не может произойти в Польше?

Требование решить польский вопрос желательным для США образом не было новостью. Существеннее было то, что прежние намеки американцев о послевоенном сотрудничестве, о помощи в восстановлении уступили место противоположному.

Жесткий и опасный поворот американского руководства можно объяснить только новым глобальным курсом Вашингтона. У американского руководства появилось чувство ответственности за все мировые дела. Вильсонизм, мессианский либерализм, мощный порыв реформировать весь мир, сделать его гарантированным для либеральной демократии и либерального капитализма, охватил американскую элиту. Идеологи этого плана вопрошали: а иначе зачем было вести мировую войну? Только эта цель оправдывала в их глазах всеобщую американскую мобилизацию. Ради идеалов битвы с тоталитаризмом и тиранией они будут противостоять Советскому Союзу в Восточной Европе. Так думал Гарриман и, важнее всего, так думал президент Трумэн. Новый вариант вильсонизма: сделать мир гарантированным для демократии охватил Америку и приобрел немалое влияние. Трумэн вполне мог полагать, что он реализует идеалы своего великого предшественника – Франклина Делано Рузвельта. Он не принемал во внимание, что Рузвельт разделял идеи консорциума великих держав и делал это очень умело, подавая на внутренней арене как торжество демократии и вильсонизма. Трумэн был лишен талантов и изощренности, опыта и исторического видения своего предшественника. Его прямолинейность уже начала рвать узлы военной дружбы, солидарности, понимания опасности навязывать региональным мощным силам некое всеобщее видение проблем. Трумэн был частью национального консенсуса, он никогда не был государственным деятелем наднационального толка. У него просто не было подобного опыта.

В день беседы с Молотовым Трумэн принял военного министра Генри Стимсона. Тот передал президенту несколько машинописных листков. Концовку текста Стимсон дописал только утром этого дня: «В течение четырех месяцев мы, скорее всего, завершим создание самого ужасного в человеческой истории оружия, одна бомба которого может разрушить целый город. В настоящий момент только Соединенные Штаты способны создать такое оружие. Единственной державой, способной создать подобное оружие в течение нескольких лет, является Россия». Трумэн полностью согласился с необходимостью проекта «Манхэттен». И решил держаться с Молотовым предельно жестко.



Мировой порядок

В дни определения послевоенного мироустройства, весной 1945 г., американское руководство в своих отношениях с Советским Союзом поставило задачу проконтролировать и изменить советскую политику в наиболее важном для СССР пункте – отношений СССР с его главным европейским соседом Польшей.

Почему Польша? Почему эта страна стала точкой столкновения Америки с Россией? Американская сторона выбрала в качестве теста крайне неудобный пример. Как справедливо указал еще в Ялте Сталин, «для России Польша – не только вопрос чести, но вопрос безопасности». Для любой великой державы вопрос безопасности важнее всех прочих. В этом плане Россия Сталина ничем особенным не отличалась – Соединенные Штаты защищали бы свою безопасность с не меньшим упорством.

Прискорбным является то, что единственным политиком в окружении Трумэна, придерживающимся реалистических взглядов на мир, был далекий от личных связей с ним военный министр Генри Стимсон, который указывал на то, что географическая близость должна рассматриваться, по меньшей мере, с той же степенью серьезности, что и универсальные принципы народоправства и т.п.

И Америка решительно встала против влияния России в Польше. В то же время Россия никак не могла отдать собственную безопасность в чужие руки. А ведь это было то время, когда понятие «национальный интерес» затмило понятие «национальная безопасность». Именно из этого угла вышла «холодная война».

Для того чтобы американская точка зрения на мир как на систему, контролируемую из Вашингтона, возобладала, считалось необходимым вынудить Советский Союз безоговорочно признать право заокеанской державы определять ход развития его связей с непосредственными соседями. По воле США СССР должен был забыть о том, что предвоенная Польша исключительно враждебна по отношению к своему восточному соседу, что даже при непосредственной угрозе национальному суверенитету в 1939 г. она отказалась сотрудничать с СССР, забыть, что предвоенная Польша была бастионом антисоветизма, главным звеном созданного Западом «санитарного кордона» вокруг СССР. Должно было случиться так, чтобы СССР забыл о 600 тыс. павших за освобождение Польши советских воинах, о том, что национальное возрождение Польши стало возможным лишь ценой жертв, понесенных Советским Союзом.

Невозможно себе представить, чтобы США после победы в войне позволили кому бы то ни было диктовать им условия отношений с соседней страной. Невозможно себе представить, чтобы любое американское правительство удержалось у власти, заяви оно, что для поддержания мира нужно следовать советам из другой столицы, отстоящей от Америки за тысячи километров.

Трумэн стремительно двигался в направлении создать ведомый Соединенными Штатами мир, основанный на превосходстве американской политической, военной и экономической мощи, а также на американских ценностях. Старый «двор» Рузвельта видел его движение в противоположном от прежнего направления. Резонно представить себе, что Трумэн мог пойти и иным путем, но, первое, он был жертвой уже устоявшейся точки зрения (Леги-Гарриман-Форрестол). При этом нельзя не признать, что Трумэн искренне считал тех, к кому обращался за советом, лучшими специалистами предшествующей администрации.

Стремление показать себя энергичным лидером, твердым и неподвластным влияниям, влекло Трумэна прочь от природной рассудительности. Рузвельт поднимался над проблемами, всегда стремясь избежать лобового противостояния. Трумэн пытался доказать самому, что адекватен вставшим перед страной задачам. Его влекла стихия противоборства. Многие из окружающих отметили, что в первые недели пребывания в Белом доме Трумэн нарочито быстро принимал решения и склонялся к бойцовской манере.

Стоит сказать, что многолетний лидер – Франклин Рузвельт ушел из жизни в критическое время, тогда, когда страна должна была определить путь на десятилетия вперед.

Если СССР и нужен был теперь американским политическим и военным стратегам, то только в одном отношении: сохранить за счет вступления СССР в войну против Японии от 600 тыс. до миллиона американских жизней.

Напомним, что продвижение американцев в Японии и на Азиатском континенте, где находились два миллиона японских солдат (1 млн в Срединном Китае и столько же в Маньчжурии) шло довольно медленно. Велись исключительно кровопролитные бои на островах Окинава и Иводзима. Понятно то внимание, которое было оказано Соединенными Штатами советской стороне, подтвердившей в Ялте свое обещание, данное на Тегеранской конференции, начать военные действия против Японии спустя два-три месяца после окончания войны в Европе. Г. Трумэну Советский Союз нужен был как сила, способная нейтрализовать японцев в Корее, Маньчжурии и Китае, как сила, дававшая шанс уберечь морские и сухопутные части армии США от неизбежных жертв. Поэтому нарастание жесткости в отношении СССР было относительно медленным. Невнимательность со стороны США к соображениям безопасности, лежащим в основе советской внешней политики, была оборотной стороной той невиданной самоуверенности, которой руководствовался официальный Вашингтон, начав ощущать себя главным мировым капиталистическим центром, средоточием неслыханного могущества. Благородные мотивы борьбы с нацизмом уступили место опьяняющей эйфории миростроительства по американскому образцу. Деятели «Нового курса» ушли в тень, вперед вышли строители либеральной и демократической империи, превратившейся в конечном итоге в инициатора невиданной гонки вооружений, в душителя свободы развивающихся народов, в хладнокровного истребителя мирного населения Кореи и Вьетнама.

Стратегия глобальной экспансии принесла в американскую дипломатическую практику правило двойного стандарта. Соединенные Штаты на словах в категорической форме выступали против создания сфер влияния, против образования блоков. А на деле США уже доминировали в западном мире, взяли под свой контроль многие прежние части Британской империи, питали надежды на занятие места Франции и других западноевропейских колониальных метрополий в их важнейших владениях. Западное полушарие США рассматривали уже как свою заповедную зону. Все это никак не укладывалось в рамки провозглашаемых ими демократических принципов. Если Соединенные Штаты стремились к доминированию в далеком Китае, то это подавалось как содействие прогрессу человечества, а если CCCP был озабочен безопасностью своих границ, то это освещалось как его «выход на большую дорогу экспансии». Правило двойного стандарта стало внутренней сущностью послевоенной американской дипломатии.



Экономические рычаги

Напомним, что, когда в январе 1945 г. сенатор Ванденберг предложил использовать американскую экономическую мощь для давления на русских в Восточной Европе, президент Рузвельт ответил: «Наша экономическая позиция не представляет собой силового переговорного инструмента, который в настоящее время касается только ленд-лиза, который, будучи оборванным, принесет нам вреда столько же, сколько и русским».

Очень важное значение имело мнение Трумэна и Гарримана о том, что Советский Союз уязвим для экономического нажима, что экономические рычаги могут оказаться самыми действенными. Выступая перед руководством госдепартамента, Гарриман красноречиво развивал ту мысль, что для департамента важно получить контроль над действиями всех агентств и организаций, имеющих дело с Советским Союзом, для того, чтобы в случае необходимости оказать давление. Дебаты концентрировались вокруг послевоенных американских займов и кредитов Америки России, вокруг выплат по ленд-лизу и репараций.

Немедленный ответ русским, утверждал заместитель госсекретаря по экономическим вопросам Уильям Клейтон, будет означать потерю единственного рычага, способного воздействовать на них в связи с политическими и экономическими проблемами, которые могут возникнуть между нашими двумя странами.

Грю полагал, что манипулирование экономической помощью может эффективно повлиять на русских. Словесная жесткость 23 апреля получит адекватное реальное воплощение. Грю наладил эффективную связь с главой Внешней экономической администрации Лео Кроули, чтобы заставить президента Трумэна подписать приказ от 11 мая 1945 г. о прекращении поставок России товаров по ленд-лизу. Джозеф Грю заявил, что помощь по ленд-лизу является единственным инструментом нашего правительства в отношениях с Советским Союзом.

Это было жестокое решение. По приказу Кроули и с одобрения Грю даже вышедшие уже в море корабли были возвращены назад. Это вызвало шок не только у советских союзников Америки, но даже у таких проводников американской внешней политики, как государственный секретарь Стеттиниус и посол в Москве Гарриман.

Сталин назвал решение американского правительства «брутальным». Советское правительство отчетливо показало, что оно понимает происходящее как форму давления. Протест вызвал некоторую коррекцию: товары, которые были уже в пути, было решено довезти до цели.
И все же это было жестокое и несправедливое решение.

Тогда же, в это роковое лето 1945 г., американская сторона постаралась использовать в качестве фактора давления на СССР вопрос о репарациях. В Москве знали, что даже англичане поддерживают общую сумму в 20 млрд долл., согласованную в Ялте. Участвующая в союзнических согласованиях американская делегация во главе с Айседором Любиным предпочитала отмалчиваться, а в середине апреля 1945 г. покинула переговоры. Оставаясь связующим звеном, посол Гарриман, признавая правомочность русских пожеланий, предложил использовать репарации в качестве мощного рычага против их недостаточного желания выполнить ряд крымских решений. Он предложил инкорпорировать репарации в общий ряд двусторонней политики. Противоречие: одновременно Гарриман советовал Любину все время демонстрировать русским свое положительное отношение к советскому желанию получить значительные репарации из Германии.

Смерть Рузвельта многое переменила в этом вопросе. Сама цифра - 20 млрд перестала использоваться, было решено применять репарации в качестве инструмента воздействия на СССР.

Вопрос о репарациях был окончательно пересмотрен в начале мая 1945 г., когда давление в отношениях Америки с Советским Союзом начало нарастать, когда американцы стали бояться хаоса в Центральной и Центральной Европе, который мог привести к политической революции и коммунистической инфильтрации.

На историческую сцену выплывает один из ярких героев периода после Первой мировой войны – руководитель американской помощи разоренной Европе после 1918 г. Герберт Гувер (политически похороненный Франклином Рузвельтом в 1932-1933 гг.). Прежний президент встречается в середине мая 1945 г. с Трумэном, Стимсоном, Форрестолом. Принимается важное решение: невоенную промышленность Германии и Японии не следует демонтировать, на нее американцам следует опереться.

Гувер пошел еще дальше в уже обозначившейся русской политике новой администрации. Уважаемый политик со значительным политическим весом придал повороту в американской политике новый – и значительный - вес. За день до апокалиптического меморандума Джозефа Грю Гувер предупредил военного министра Стимсона, что Сталин создаст преимущественно коммунистические правительства в Италии, Греции и северо-западной Германии.

Важным поворотным пунктом в истории «холодной войны» было принятое в эти дни решение о приоритете Западной Европы над Советским Союзом как проблемой американской внешней политики. Это решение имело два аспекта: репарации из Германии будут держаться на минимальном уровне; весь экспорт западных зон оккупации Германии будет использоваться, прежде всего, для оплаты товаров из западных стран – и только остатки пойдут на компенсацию продуктов из восточноевропейских стран. Германия будет интегрирована в западный блок стран, руководимых Америкой, до начала получения Советским Союзом репараций.

Американцы в эти майские дни приходят к заключению, что не учли огромного экономического потенциала Германии. Даже лежащая в руинах, Германия 1945 г. была более мощной величиной, чем Германия 1939 г. Специальная американская комиссия посетила Германию в конце мая 1945 г. и пришла к заключению, что способность Германии производить военную продукцию все еще остается преимущественно нетронутой и что экстенсивный вывоз заводов и оборудования все еще возможен и желателен. Как оказалось, внешний вид разбитой Германии скрывал огромные полуприкрытые возможности.

В то же время американское руководство явно преувеличивало степень привязки экономических планов СССР к его (якобы очевидным) политическим целям. А в советском руководстве шел процесс выработки стратегии в отношении Германии – боязнь ее, как и желание восстановить нормальную жизнь в России были главенствующими мотивами. Глава Специального комитета по экономическому разоружению Германии Г.М. Маленков утверждал, что она может восстановить свои силы с той же скоростью, с какой она восстановила их после Первой мировой войны. Маленков выступал за превращение Германии в аграрную страну, за ее жесткое разоружение. Против этой концепции выступала группа влиятельных лиц, считавших, что мощная индустриальная Германия нужна для более быстрого выполнения советского пятилетнего плана, для подъема советской промышленности. Вторую группу возглавляли столь влиятельные в это время А.А. Жданов (возглавлявший идеологическую работу ЦК ВКП(б), А.И. Микоян – министр внешней торговли, Н.Н. Вознесенский - глава Госплана; их лозунгом было: «Репарации для выполнения пятилетнего плана». Это было столкновение двух подходов решения двух главных потребностей России – безопасности и восстановления. И это были долговременные подходы, занявшие не только вторую половину 1945 г., но и весь 1946 г. Чего не было, так это плана превзойти Запад, нанести по нему удар, лишить США их позиций в Европе – все это были надуманные аргументы рьяных противников СССР в американском руководстве.

Противоречия на указанной почве стали отчетливо возникать летом 1945 г. во время заседаний союзной Комиссии по репарациям в Москве. Взаимное ожесточение возникло уже при попытках подсчета. Американцы считали «поштучно» (сколько паровозов, станков и т.п.), а советский подход основывался на подсчетах в долларах.



Начало конференции

В конце июня 1945 г. в отеле «Шорхэм» собрались высшие чиновники государственного департамента. Здесь, в номере Джеймса Бирнса, они устроили своего рода брифинг хозяину, который вскоре возглавит американскую дипломатическую службу. Это было лишь частично полезное заседание. Мешало смешение взглядов.

Джеймс Бирнс вышел из ирландской общины Южной Каролины. Это был настоящий
селф-мэйд мен, ставший адвокатом и в 1910 г. избранный в палату представителей. При Рузвельте он, католик, южанин и судья Верховного суда, возглавил Оффис военной мобилизации.
Он сопровождал президента Рузвельта в Ялту. После смерти Рузвельта помогал Трумэну освоиться со своей новой должностью. Трумэн предложил Бирнсу пост государственного секретаря; было решено, что тот примет его после конференции в Сан-Франциско. Бирнс с охотой воспринял миссию мирового примирителя.

3 июля Бирнс был приведен к присяге. Тремя днями позже он отплыл на крейсере «Огаста» в Европу вместе с президентом Трумэном на тройственную встречу со Сталиным и Черчиллем.

Целью встречи в Потсдаме, ввиду особого значения, придаваемого советско-американским отношениям, становилась «дуэль» с главой советской делегации. Президент Г. Трумэн тщательно готовился. Прежде всего, он предложил перенести конференцию на июль. Главной причиной этого, как признал впоследствии Г. Трумэн, было ожидание известий из Аламогордо (штат
Нью-Мехико), где проводились испытания первой атомной бомбы.

В Потсдаме перед дипломатией Белого дома, близкой теперь к обладанию атомным оружием, стояли два важных вопроса: будущее поверженной Германии и война против сопротивляющейся Японии. От согласования первого вопроса во многом зависела судьба всей Западной Европы, которую Соединенные Штаты решили сделать зоной своей опеки. От решения второго вопроса зависела диспозиция сил в Азии.

Трумэну идея конференции лично нравилась не очень. Его волновал процесс создания атомного оружия, того, что обозначалось в секретных документах как S-1.

11 июня Черчилль на заседании комитета начальников штабов сделал такую оценку сложившегося положения в Европе: русские гораздо дальше продвинулись на запад, чем мы могли ожидать: они всемогущи в Европе: в любое время, если они так решат, они могут пройти всю оставшуюся Европу и вытолкнуть нас на свой остров: у них превосходство два к одному над нашими силами: для предотвращения такого развития событий союзникам следует встретиться.

Накануне конференции западные союзники обсуждали лишь один вопрос: является ли Россия миролюбивой и желает ли она присоединиться к западному клубу - но испытывает при этом опасения, или ее целью является мировое доминирование, и она будет стремиться обойти нас в области дипломатии. В условиях неопределенности естественным образом начал преобладать вывод: рациональнее предполагать худшее. Но в общем и целом Россия казалась американцам в конечном счете склонной к дипломатическому компромиссу. Это оценка оправдала себя в первый же день заседания, когда и Сталин, и Черчилль дружно решили - вместе с американцами - не приглашать в Германию Китай.

На первом этапе конференции Трумэн сознательно стремился создать о себе мнение как о решительном и жестком политике, и был доволен, когда это ему удавалось. Но в основном Трумэн подписывал бумаги, сочиненные другими. Его собственной идеей была довольно странная мысль о нейтрализации речных путей в Европе – источник войн в европейской истории. Сталин сразу же спросил, почему в списке водных путей нет Суэца и Панамы. Смутилась даже американская делегация.

Советскую делегацию более всего мучил вопрос, сможет ли она найти общий язык с американским президентом. Заместитель Молотова Вышинский сказал экс-послу Дэвису, что русские знали, чего ждать от Рузвельта, но не знают, чего можно ждать от Трумэна. Вышинский спросил, в какой мере дружественны Трумэн и Бирнс. Советская сторона довольно быстро ощутила, что англичане и американцы на этот раз выступают более сплоченной командой.

Несколько вопросов конференция решила без особой сложности. Был создан Совет министров иностранных дел, представлявший, помимо трех традиционных участников, Францию и Китай. Решено было управлять Германией четырехсторонним Контрольным советом, состоящим из командующих четырех военных зон оккупации. К Германии решено было относиться как к единой величине при рассмотрении экономических вопросов. Но не удалось продвинуться по вопросам репараций, отношения к германским сателлитам, в польском вопросе. Неудача в этих трех вопросах вызвала опасение, что конференция может завершиться скандалом, не найдя решения спорных вопросов.

Трумэн спросил, как отвечать на требование русских поделиться германским флотом? Черчилль считал, что следует приветствовать выход русских на широкие мировые воды, и сделать это следует в великодушной манере. Это затронет проблему Дарданелл, Кильского канала, Балтики, Порт-Артура. Трудно отрицать за русскими права на треть трофейного флота. Но вопрос этот следует связать с развитием событий в Центральной Европе.

Быстро подготовленный к роли первостепенной важности дипломатического творца, президент Трумэн был настроен таким образом, что великий подвиг русских, вынесших на себе основную тяжесть войны, терял для него свою значимость. Зато все больше ощущалось раздражение нового президента по поводу практически всех аспектов европейского урегулирования. У него возникает злость и ярость в отношении советской политики, в отношении советских намерений. Все до единого окружающие отмечают его почти обиженный, мрачный вид, настроение человека, которого обвели вокруг пальца, но который себя еще покажет.

На конференции в Ялте было решено, что Германия выплатит пострадавшим от ее агрессии странам репарации – 20 млрд долл. Половину этой суммы, как было условлено, получит Советский Союз. Г. Трумэну эта договоренность не казалась рациональной и он пересмотрел ее. Это было вопиющим нарушением союзнических соглашений. Пока Советская Армия являлась основной силой, противостоящей Германии, американскому руководству казалось резонным соглашение, по которому разоренная войной страна надеялась получить частичную компенсацию. Но вот смолкли пушки, и главенствующими стали мотивы стратегического свойства: не ослаблять Германию, большая часть которой оказалась под управлением США, Англии, Франции, а превратить ее в бастион против СССР – вчерашнего союзника.

На этот раз речь не шла о тактике, о деталях, о частных явлениях. Главным был ключевой вопрос: какой будет Германия в Европе, какой она станет для Соединенных Штатов. Именно здесь проходит водораздел: до конца июля 1945 г. американцы обращались со своими советскими союзниками как с самыми важными партнерами в войне и мире, как с будущими союзниками на Тихом океане, как с коллегами по Совету Безопасности Организации Объединенных Наций. Рузвельт и Хэлл не позволяли себе нелепого раздражения на фоне эпической драмы, пережитой Советским Союзом, ведь Америке был нужен могучий союзник.

Англичане не желали платить за поставки продовольствия в свою чрезвычайно индустриализованную зону оккупации, их никак не волновали просьбы советской делегации.
25 июля Черчилль говорит Сталину, что хотел бы получать в обмен на индустриальные товары Рура сельскохозяйственную продукцию Восточной Германии.

Отметим 27 июля 1945 г., - нерадостная дата в быстро ухудшающихся межсоюзнических отношениях. Государственный секретарь Бирнс заявил, что русские извлекут столь важные для них репарации из их собственной зоны оккупации; возможно, им удастся продать сельскохозяйственной продукции западным индустриальным зонам примерно на 1,5 млрд долл. на протяжении 5-6 лет, покупая индустриальное оборудование.

К концу июля победного 1945 г. советской стороне стало ясно, что искомых многомиллиардных репараций она не получит. Американцы стали занимать невиданные по жесткости позиции. Возможно, единственным позитивным шагом было данное 29 июля 1945 г. согласие американской стороны на польскую администрацию по Одеру-Нейссе (вплоть до конечного мирного договора). Американцы соглашались передать четверть оборудования Рура в обмен на продовольствие и уголь восточных земель Германии (теперь уже западных земель Польши). Могли ли поляки произвести необходимый эквивалент? Молотов требовал обозначить некие сопоставимые объемы восточной и западной продукции, но американцы от цифр бежали стремглав. Бирнс продолжал настаивать, что в руках русских и поляков – половина германских богатств, это был бессмысленный спор. Бирнс предлагал 12,5 процента западных репараций в обмен на продовольствие, Молотов настаивал на количественных определителях (а не долях неведомого). Постепенно и самые благорасположенные русские стали понимать, что на их глазах происходит фактическое жесткое деление Германии. Молотов обратился за разъяснениями к Бирнсу, и тот постарался утешить своего русского визави тем, что Четырехсторонняя экономическая контрольная комиссия еще будет заниматься финансами, внешней торговлей, транспортом.

Потсдамская конференция не была похожа на Тегеран и Ялту; очарование военной дружбы уступало место раздражительности и новой жесткости Вашингтона. Все сидящие за столом увидели начало великого разлада, основой которого было абсолютное неприятие американцами картины, на которой один союзник – Россия – изошел кровью и просил о помощи у своего самого большого и благополучного союзника – Соединенных Штатов. Кто сейчас, а кто позже – до ноября 2001 г. - придет к выводу, что благодарность не является интегральной частью американской политической культуры. Сентиментальные в отношении собственных жестоких ран, таких, как Пирл-Харбор и Международный торговый центр, американцы и в Первой мировой войне не желали посещать политые кровью поля сражений своего основного наземного союзника. История повторилась – более жестко – и в 1945 г., когда американский президент не нашел слов сочувствия тем, кто остановил нацистов на пути в Англию и в Западное полушарие.

Бирнсу оставались лишь слова. Он призвал советскую делегацию положиться на западную «добрую волю». Бирнс кивал на якобы имевшие место уступки Америки в польском вопросе.
На Молотова это не произвело ни малейшего впечатления. На этом этапе инициативу берет в свои руки госсекретарь Бирнс. Под его руководством Клейтон и Коэн начинают вырабатывать своего рода компромисс. В спорном вопросе о репарациях предлагалось позволить каждой стране брать репарации из зоны, которую она контролирует. Если русские согласятся с таким подходом, тогда Запад уступит им в вопросе о польских западных границах, границе по Нейссе. В дополнение русские и поляки получат 15 процентов «ненужного» оборудования из западных зон в обмен на сельскохозяйственные товары.

В последний день конференции, 31 июля 1945 г., Сталину ничего не осталось, как сделать хорошую мину при плохой игре. Без всякого энтузиазма он принял американский план закупки
15 процентов доступных репараций из западных зон в обмен на продовольствие и уголь восточногерманских областей (при этом 10 процентов поступали непосредственно в СССР – результат яростного спора). От идеи интернационализации Рура союзники отказывались (хотя идею поддержали французы), объемы предполагаемых репараций четко не обозначались, становилось предельно ясным, что американцы намерены обращаться со своей зоной по-своему, не желая придавать делу некую совместную окраску.

Россия имела в своих руках то, что позже станет Германской Демократической Республикой; она фактически отвечала и за расширение в западном направлении Польши. Все, включая англичан, поняли, что американцы не смотрят больше на Германию как на единую величину – у русских в зоне оккупации отныне будет более низкий жизненный уровень, ибо они лишились репараций с запада.

То, что американцы весьма отчетливо понимали последствия своей политики, было очевидно из предсказания государственного департамента относительно того, что если каждая из зон отдельно будет представлять собой ярко выраженную, взятую саму по себе отдельную административную единицу, то конечным результатом будет создание отдельных государств – со своей собственной политической философией; завершится внутризональная торговля. Большая часть Германии, ее индустриальная сердцевина станет сателлитом Соединенных Штатов, изменяя баланс сил в Европе в пользу Запада, в пользу индустриально вознесшейся Америки. Потсдам создал решающие предпосылки раскола Германии, предпосылки вторжения Соединенных Штатов в европейский баланс, начало фактического противостояния Америки и России.

Стратегические установки американской дипломатии видны и в отношении к вопросу об установлении межгосударственных связей с прежними противниками. Одно из первых предложений Г. Трумэна – разрешить Италии вступить в Организацию Объединенных Наций, поскольку та объявила войну Японии. Было ясно, что международное признание Италии по инициативе США служило бы укреплению в ней проамериканских элементов.

В Потсдаме у членов американской делегации возникают новые заботы. Одна из главных: если Советская Армия войдет в Северный Китай, то покинет ли она его? Особенно активно развивали эту тему военный министр Стимсон и посол в Москве Гарриман. Генри Стимсон поднял этот вопрос перед президентом сразу же после своего прибытия в Потсдам. 16 и 17 июня 1945 г. он уговаривает Трумэна так интерпретировать ялтинские соглашения, чтобы не позволить Советской Армии надолго остаться в Маньчжурии, не превратить Северный Китай в свою зону влияния. Министр убеждает президента в необходимости защищать ясно обозначенные и растущие интересы на востоке. Стимсон настоял на повторении четырехстороннего соглашения по Корее, которое должно было гарантировать американское присутствие на Корейском полуострове. России не будет позволено занять здесь доминирующие позиции.

Положение в Китае, в том числе и в захваченной японцами его части, оставалось стабильным. Японцы были полны решимости сражаться. Американское руководство ожидало известий из атомных лабораторий.

В тот же день Сталин объяснил, что перед военным вхождением на китайскую территорию Советский Союз заключит соглашение с Китайской республикой, к тому же значительные шаги по этому пути уже сделаны.



Будущее стран Европы после войны

С первого же дня Потсдамской конференции советская делегация потребовала эффективного контроля четырех великих держав над всей германской экономикой. Как и было согласовано ранее, жизненный уровень немцев должен был быть понижен как наказание за агрессию и страдания в континентальных масштабах. Советская делегация потребовала общего контроля над Руром. Это требование американская делегация молча положила в стол без комментариев. Ничего хорошего это не обещало. Русские не знали, что Стимсон и прочие уже обсуждали этот вопрос и категорически отвергли советское предложение на том основании, что это может способствовать проникновению советских интересов в Западную Германию. Затем последует общее ослабление Германии и подъем левых сил. Официальный Вашингтон воспротивился допуску советских представителей в Рур категорически. Советская сторона предприняла еще одну попытку: ее не интересует долгое или массированное присутствие на берегах Рейна. Ей важно получение части германской промышленности – как то было оговорено в годы войны. В конечном счете, советская сторона была готова даже отказаться от столь дорогого для нее принципа подхода к Германии как к единому целому, лишь бы западные союзники выполнили свое обещание выдать часть западногерманской промышленности.

В США обсуждались, как минимум, два варианта послевоенного устройства Германии. Крайние взгляды высказывала группа лиц из окружения министра финансов Г. Моргентау: демонтировать германскую индустрию, превратить Германию в сельскохозяйственную страну. Другой точки зрения придерживался государственный департамент: способствовать восстановлению германской экономики, но лишить ее военной промышленности и армии. Представители первого направления стремились увековечить преобладание американской экономической мощи над западноевропейской, представители второй точки зрения хотели иметь в лице Западной Германии сателлита, не лишенного мощи и влияния. Госдепартамент в закулисных дискуссиях обосновывал свою точку зрения нуждами будущего – необходимостью воздействовать на СССР с западноевропейского направления.

В конечном счете президент избрал такой план устройства Европы, который, с его точки зрения, наиболее прочно утверждал американское влияние в ней: США доминируют над странами Западной Европы, в которых достигается значительный уровень промышленного производства; западноевропейские государства во главе с индустриальной Германией налаживают торговый обмен с Венгрией, Румынией и Балканскими странами. Для интенсификации этого обмена необходимо было создать сеть каналов между Рейном и Дунаем, связать между собой водные пути, соединяющие Северное море со Средиземным и Черным. Соединенные Штаты владели бы ключом к Германии, а Германия владела бы ключом к соседним восточным странам, что позволило бы Соединенным Штатам регулировать межгосударственные отношения в восточном секторе Европы.

Различие в мировидении было менее ощутимо в Тегеране и Ялте, где речь во многом шла о выживании, но это различие было очень ощутимо в Потсдаме. Вопрос о переносе польских границ на запад теперь смотрелся на фоне требований СССР о совместном контроле над Дарданеллами, опеки над прежней итальянской колонией Ливией. В Ливии американцы видели первый шаг к Бельгийскому Конго, главной мировой кладовой урана.

Итак, в сердцевине быстро возникающего противоречия была Германия. Две главные державы-победительницы – Америка и Россия - смотрели на нее по-разному. Для США задача состояла не в том, чтобы ослабить или усилить Германию, а в том, чтобы сделать ее барьером на пути Советского Союза. На пути левого переворота в Европе, на пути неконтролируемых сил.

Не следует смотреть на дипломатию Сталина, как на примитивную. Сталин и его окружение в полной мере оценили американский ленд-лиз, и очень хотели бы получить мирный вариант ленд-лиза. Возможно, Молотову и не хватало знания Запада, но наивностью он не страдал. Сталину и Молотову по приезде в Потсдам стало отчетливо ясно, что Соединенные Штаты не намерены помогать Советской России вставать с колен. Молниеносное прекращение ленд-лиза было верным знаком: теперь восточный союзник не нужен; более того, он может помешать американским планам в Европе и Азии.

Вчера еще улыбчивые американцы оказались неожиданно грубыми при определении советских границ, при установлении соседних с Россией (а не США) правительств. Стало ясно, что экономическую компенсацию для страны, потерявшей 27 млн человек в этой страшной войне, можно в некоторой степени взять в Германии – но не от благополучного западного союзника. Быстро свершилась грубая правда – ни займов, ни кредитов от США. Если бы это было не так, то накануне великих событий на Дальнем Востоке «дядя Сэм» не преминул бы помянуть такой стимулятор.

В недели и месяцы, предшествовавшие Потсдаму, советское руководство приложило крайние усилия, чтобы превратить Четырехстороннюю экономическую Контрольную комиссию, разместившуюся в Берлине, в эффективный аппарат экономического воздействия на Германию. Ведь под контролем СССР была лишь треть Германии, и далеко не самая развитая; если русские не получат часть репараций из западных зон, то трофеи, компенсация разоренной Западной России будет далекой от ожидаемой.

К середине июля 1945 г. американцы сделали несколько важных для себя выводов. Германский вопрос стал активно разрушать союзническую солидарность. Не потребовалось много времени и исключительной проницательности, чтобы понять, что Соединенные Штаты не намерены допустить широкий демонтаж германской промышленности. Они явно колеблются в расколе Германии как самой мощной центральноевропейской страны. Американцы резко усложнили сам процесс обсуждения германских репараций. Советская сторона довольно быстро оказалась в одиночестве, к ней повернулись спиной вчерашние союзники. Американцы начали активно поощрять внутригерманскую торговлю, они одобряли продажу предприятий перед их предполагаемым выставлением в качестве репараций.

В самом нелепом положении оказалась созданная союзниками в Ялте Комиссия по репарациям, разместившаяся в Москве. Миллиарды репараций стали мифом. Американцы начали требовать платы за экспорт в их зону оккупации, вывозить что-либо (а это был золотоносный Рур) они не были намерены. Американская оккупационная администрация, повторим, начала поощрять внутригерманскую торговлю. Теперь немецкая промышленность не лежала в прострации, посягать на нее становилось все более трудным, если не сказать невозможным.

Бирнс уже фактически пошел на раскол Германии на четыре зоны оккупации, де-факто отказываясь видеть в Германии одну виновную страну. Он упорно интересовался, каковы планы русских по демонтажу экономического оборудования, что уже сделано и что еще предстоит. Сколько и каких товаров русские уже вывезли? Решающий удар американцы нанесли утром
23 июля 1945 г., когда Бирнс (провоцируемый У. Клейтоном и Э. Поули) предложил советской стороне считать, что в ее руках половина германских богатств – берите репарации из собственной зоны и не заглядывайтесь на чужие. Ответ советской стороны последовал немедленно. Русские (Молотов) готовы были уменьшить цифру 10 млрд долл. репараций, но они не хотели решающего раскола и рассмотрения в качестве дающей трофеи только собственной зоны.

Бирнс скептически выслушивал этих «жадных» русских, он указывал на уже забираемые предприятия. Позднее в этот день Молотов уменьшил на 1 млрд долл. советские пожелания; потом он уменьшил запрашиваемую сумму еще на 1 млрд долл., если англо-американцы гарантируют получение 2 млрд долл. репарациями из Рура. Даже личные помощники Бирнса указывали ему, что в руках советских войск находится не «половина» германских богатств, а 31 процент перемещаемых индустриальных мощностей. Напрасно. Бирнс весело и упрямо утверждал, что у русских половина Германии и ее богатств. Учтем, что Польша получила земли, на которых производилось 6 процентов германского ВНП. А ведь западные союзники и Польше обещали часть репараций с индустриального германского Запада.

Американцы полагали, что русские фактически односторонне вручили полякам значительную территорию Германии. Они боялись, что потеря территории возмутит немцев и создаст проблемы в оккупационных зонах в самой Германии. Возможно, не без давления Кремля польское правительство в недели, предшествовавшие Потсдамской конференции, старалось ничем не отравить общую атмосферу польско-американских отношений; обсуждались возможности американских инвестиций в новую Польшу – что не могло не повлиять на структуру Польши в новых, «идеальных» европейских границах. В Потсдаме Польша заняла достойное место. Возник целый сонм проблем: западные границы, отношения с Германией, мирное разрешение отношений Германии с Польшей как державой, потерпевшей поражение.

Американская дипломатия в польском вопросе начала метаться. Прежде она поддерживала Миколайчика против Берута. Теперь же Миколайчик не менее своих просоветских коллег в правительстве требовал максимально западных границ Польши. Не поддержать его означало бросить стоящие за ним силы в объятия русских.

Трумэна особенно бесило то, что он воспринимал как односторонние советские действия: советские власти ушли с территории восточнее Одера, тем самым передав управление над значительной частью Германии польским властям. И те взяли на себя эту функцию. Теперь Миколайчик и все прочие не были «кристально чисты» – они получили от СССР превосходные германские земли, и в этом плане их негативное отношение к Москве несколько ослабло. Президент Трумэн чувствовал себя обманутым. Его никак не обрадовало сообщение Сталина о девяти миллионах немцев, бежавших с предназначенных полякам территорий. Теперь президент Трумэн занял позицию, которая мало устраивала и русских, и (особенно) поляков: оставить все территориальные вопросы до созыва мирной конференции.

Вашингтон уже решил для себя, что мирной конференции по Германии не будет. Черчилль говорил о сложности подписать мир, если поляки возьмут слишком много германской территории, о том, что все дело осложнит судьба двух с половиной немцев-беженцев с востока.

Со своей стороны, Сталин как бы забыл о судьбе немцев (агрессоров), он устраивал будущность поляков-жертв агрессии. В будущей Европе он хотел видеть Германию ослабевшей, а Польшу – окрепшей и дружественной. Трумэн отказывался от комментариев, уповая только на всеобщие выборы, проводимые под контролем мировой прессы. Именно в свете этого обстоятельства советские власти на данном историческом отрезке не чинили препятствий западным журналистам, прибывавшим в Польшу (Бирнс признал свободу их передвижения).

Политика откладывать пограничный вопрос была у западных держав непродуманной. Это ставило под вопрос судьбу миллионов поляков, устремившихся в благоустроенные бывшие немецкие земли. Да и политические партии Польши могли, только действуя против себя, ставить под вопрос давние спорные германо-польские территории (о которых мир знал достаточно много со времен плебисцитов 1923 г.). Теперь получалось так, что только Советский Союз, только Сталин готовы были защищать Познань и Вроцлав.

Напряжение достигло точки кипения 23 июля 1945 г. Трумэн забыл о слове «компромисс», ожесточение было более чем ощутимо, и Сталин предложил призвать для консультаций самих поляков. Идея получила всеобщую поддержку. Представляется, что это был смелый и умный ход Сталина. Какую бы общность ни чувствовали между собой лондонские поляки и представители западных правительств, вопрос о западных землях Польши, спорный еще при Пилсудском, не мог быть решен лондонцами в ущемляющем польские претензии духе. И Трумэну с Черчиллем будет непросто отказать своим полякам, чьи интересы, претензии и даже капризы западные лидеры защищали столько лет.

Так и случилось. Поляки прибыли в Цецилиенгоф немедленно, уже 24 июля. И оба их
лидера – и Берут, и Миколайчик - «атаковали» западных лидеров со свежими аргументами в пользу окончательной польской границы по Одеру-Нейссе. Все отмечали блистательность их аргументации, убедительность их полемического задора. Поляки действовали очень разнообразно. Берут сказал Идену, что не намерен способствовать созданию коммунистической Польши, его идеал – западные демократии с гражданскими и религиозными правами. Американцу Клейтону Берут сказал, что намерен снабжать Западную Европу каменным углем; он безмерно благодарил американцев за их займы и экономическое сотрудничество.

Миколайчик тоже был убедителен. Его крестьянская партия – весьма аморфное политическое объединение. Без помощи Запада нечего и мечтать о польской демократии. В общественном настроении Польши происходит поворот в антизападную сторону. В присутствии Берута Миколайчик выступил в защиту западных границ Польши; 24 июля он вручил Гарриману меморандум, связывающий признание западных границ с проведением всеобщих выборов.

Миколайчик связывал всеобщие выборы с конечным выводом Советской Армии и восстановлением довоенных порядков. Но и для Миколайчика задачей номер один были максимально западные границы Польши. И выборы, и вывод советских войск должны последовать после признания окончательных польских границ. Этим весьма мудрым ходом Миколайчик, по существу, переложил ношу всей польской проблемы на Трумэна и Черчилля – так как для тех западные границы Польши не виделись главным пунктом их глобальной стратегии, но если говорить о Польше как независимой демократии, то вначале следует твердо обозначить место Польши в Европе.

29 июля 1945 г. государственный секретарь Бирнс предоставил Молотову американский вариант пакетного компромисса относительно границы по Одеру-Нейссе и германских репараций. В тексте документа американцы соглашались на польское администрирование в регионе – но только до финального разграничения в результате «мирного соглашения». При этом Бирнс неустанно повторял, что польское правительство только временно администрирует бывшие немецкие территории. Ни пяди немецкой территории не гарантировали западные державы полякам.

На следующий день Миколайчик повторил свою фактическую угрозу премьер-министру Эттли и новому министру иностранных дел Эрнсту Бевину. Берут со своей стороны согласился, что всеобщие выборы в Польше должны произойти не позже начала 1946 г. – западная пресса будет полностью допущена на избирательные участки.

Но 31 июля 1945 г. американское и британское руководство передало ответственность за все польское дело советскому руководству. Сталину объяснили, что советские войска должны покинуть спорные территории; польское же правительство обязано будет провести всеобщие выборы на основе конституции 1921 г. – и не позже начала 1946 г. Любопытно было бы видеть отношение западных союзников к Москве, если бы она потребовала особого разрешения во Франции, Италии, Бельгии. Не говоря уже о Греции.

А американское правительство никоим образом не соглашалось на то, чтобы Польша, Чехословакия и Венгрия проводили свое немецкое население в Германию.

Раскол в рядах Великой коалиции (как это достаточно отчетливо видно сейчас) вызвало обнаружившееся нежелание руководства Соединенных Штатов провести финальную большую мирную конференцию по Германии. Это был жесткий отказ от обещания, данного в Ялте. Косвенным образом такой отказ давал шанс тем немцам, которые, хотя и чувствовали себя побежденными, но стремились сохранить собственно германские земли. Это не была поблажка германскому реваншизму, но все это означало неокончательность, подвешенность германской проблемы в Европе.

Желая всеми возможными способами поставить плотину на пути Советской России, американцы все меньше обращали внимания на средние и малые восточноевропейские страны, чем толкали их к единственному гаранту их нового статуса – Советскому Союзу. Американцы сами стали создавать то, что Черчилль через несколько месяцев назовет «железным занавесом».

Происходит нечто очень важное в мировой истории. Вашингтон на этапе окончания войны в Европе и последней фазы борьбы на Дальнем Востоке главной стратегической целью ставит сдерживание роста влияния второй сверхдержавы - Советского Союза, а отнюдь не создание глобальной и региональной стабильности.

Одним из наиболее острых вопросов был итальянский. В этом вопросе Америка столкнулась не только с Советской Россией, но и с Англией. На глазах у всех американцы усиливали свое влияние на Апеннинском полуострове до такой степени, что теперь Рим не мог решить ни одного важного вопроса без согласования с американским правительством.

15 июля 1945 г. американское руководство оповестило Лондон, что намерено двумя днями позже рекомендовать принятие Италии в Организацию Объединенных Наций; Англию просили поддержать американскую инициативу. Лондон был возмущен: Италия традиционно была зоной повышенного британского интереса, и полное замещение англичан американцами вызывало у первых возмущение. Односторонняя рекомендация в ООН! Просьба о содействии! Первым жестом британского Форин Оффиса было требование отложить этот процесс. Находясь во все более сложных отношениях со Сталиным, Трумэн был вынужден согласиться с англичанами.
Но дальше отступать американцы не намеревались, они жестко нацелились построить демократический и экономический порядок в Италии, независимый от Англии и России. Для укрепления своих позиций в Италии американцы хотели использовать итальянский национализм – отсюда и обещание пригласить Италию в ООН, обещание защитить Италию от жаждущих репараций русских, ослабление оккупационного режима.

17 июля президент Трумэн предложил декларацию о принятии Италии в Организацию Объединенных наций. Черчилль, чьи мысли были в основном заняты национальными выборами в Британии, не смог все же сдержаться. Он напомнил, что Италия вступила в войну на стороне Германии значительно раньше, чем это сделала Америка на противоположной стороне.
На следующий день британское посольство в Вашингтоне выступило с формальным протестом. Особенно возмущал британскую дипломатию туманный намек на возможность возвращения Риму итальянских колоний, обещание политической независимости и экономического восстановления.

Советский Союз по-своему использовал удивительное нетерпение американцев. Отныне он связывал дипломатическое признание Италии с признанием Болгарии и Румынии. Это была убийственная для дипломатического признания итальянцев тактика. Но американцы ощущали уже не так много препятствий в мире. Они начинали действовать своим собственным образом, обращая все меньше внимания на союзников военных лет. Постепенно прагматизм становится знаменем великих членов антигитлеровской коалиции. Америка решительно показывает, что будет поддерживать всякого, кто в свою очередь поспособствует реализации американских интересов.

Бревном в глазу западной защиты демократии в Потсдаме была Греция. В стране разворачивалась фактическая гражданская война, но, желая помочь прозападным правым, США (помогая Англии) никак не проявляли того пуризма, той демократической истовости, которые они немедленно выказывали, скажем, в Польше.

А рядом разгорался югославский костер. Запад все более приходил к выводу, что коммунистическая сущность Тито начинает заглушать тот национализм, на который так надеялись Черчилль и Рузвельт. Западные державы бросились к сопернику Тито Шубашичу - политику, не имевшему массовой поддержки. Но тот был доволен своей договоренностью с Тито и заявил западным представителям, что классическая западная демократия, видимо, не подходит для пестрой этнически и социально Югославии. Ведь единственная альтернатива - жестокая гражданская война - не слишком ли дорогая плата за опущенные бюллетени? И затем, чтобы противостоять Тито, оппозиция будет нуждаться в вооруженной военной поддержке». Именно в этот момент англичане потеряли веру в свои 50 процентов в Югославии, они увидели все Балканы, направляемые отнюдь не из западных столиц, как это было до Второй мировой войны.

30 июля Сталин в Потсдаме поддержал идею демократических выборов в спорных между Италией и Югославией районах под международным контролем. На Западе подсчитали – районы останутся за Югославией. Госдепартамент был категорически против этих выборов. Американцы выпустили вперед англичан: новый министр иностранных дел Эрнст Бивен предложил снять проблемы Югославии с обсуждения в Потсдаме. Американцы 31 июля активно поддержали англичан. Советская сторона не желала раскола по относительно маловажному вопросу и присоединилась к своим англосаксонским соседям.

19 июля 1945 г. государственный секретарь Бирнс прислал Молотову письмо, в котором просил СССР участвовать в четырехстороннем наблюдении за выборами в Греции. Едва ли мы ошибаемся в том, что предполагаем возможное участие Советского Союза в этих не самых важных процедурах, но лишь в том случае, если бы США пошли навстречу СССР в польском вопросе или в иной проблеме. Но просьба была выражена на фоне растущей американской жесткости. Все предпосылки развертывания «холодной войны» были налицо. Это и обусловило поведение советской стороны. Молотов послал Бирнсу отказ участвовать в наблюдении за греческими выборами, объясняя его привязкой американского предложения с участием западных держав в наблюдении за выборами в остальных восточноевропейских странах.

Претензии Америки и Англии становились издевательством, как только речь начинала заходить о демократических нормах в Греции. Стоило американским и английским дипломатам начать уж более самоуверенно и «праведно» упрекать Восточную Европу в неадекватности демократических норм, как Сталин и Молотов поднимали греческие вопросы.
В июле 1945 г. Греция была наилучшим примером лицемерия западных стран, хладнокровно душивших левую оппозицию в стране – картина неприкрытых репрессий, использования националистических лозунгов ради победы прозападных правых сил.

30 июля 1945 г. советская сторона предложила выступить с совместным заявлением относительно восстановления общественного порядка в Греции, расширения политической базы правительства за счет включения в него демократических элементов. Под давлением американцев проблема многострадальной Греции, в которой западные державы были целиком на стороне правых сил, была исключена из потсдамских обсуждений.

Значительную часть времени – почти всю первую половину Второй мировой войны - Турция размышляла над возможностью вступления в войну против Советского Союза. Неудивительно, что окончание войны застало турецкое руководство в несколько смятенном состоянии. Ведь в ходе войны западные союзники (в Ялте) пообещали СССР пересмотреть Конвенцию Монтрё от 1936 г. в пользу расширения советских прав на проливы. 7 июня 1945 г. турецкий посол в Москве навестил Молотова с предложением заключить новый мирный договор между двумя странами, который заменил бы Договор от 1921 г. Молотов ответил положительно, во многом полагаясь на западных союзников, столь «щедрых» в годы битвы с нацизмом.

Заметим, что не Советское правительство, а турецкое предложило пересмотреть прежние договорные отношения. Но турки истолковали позитивный ответ советской стороны как незамаскированную угрозу и немедленно обратились в Лондон и Вашингтон с жалобами на потенциальную советскую экспансию. Между тем никто еще не показал советских ультиматумов и советских требований. Пока союзники не выходили за пределы реального и скептически восприняли жалобы турок. Заместитель государственного секретаря США Дж. Грю 7 июля 1945 г. напомнил турецкой стороне, что никаких конкретных угроз сделано не было.

23 июля советская делегация распространила ноту, предлагающую прямые двусторонние переговоры между Турецкой республикой и СССР для модификации Конвенции Монтрё. Предлагалось создать совместные базы в черноморских проливах. Объясняясь с Черчиллем, Молотов указал, что турки первыми подняли данный вопрос, что СССР согласен на участие в переговорах других черноморских держав, таких, как Болгария и Румыния. На следующий день Сталин постарался снять страхи Черчилля, касающиеся возможности советского вторжения на турецкую территорию. Трумэн выступил впоследствии с часто цитировавшимся предложением интернационализировать все водные пути. 24 июля адмирал Леги - советник президента – довольно ясно обозначил цель Соединенных Штатов: интернационализировать вход в Черное море. В тот день конференция обсуждала эту проблему в последний раз. Трумэн выступил за создание международной организации, целью которой был бы контроль над Черноморскими проливами. Молотов спросил Черчилля, человека, который обещал России пересмотреть Конвенцию Монтре, готов ли тот гарантировать подобные же права Суэцкому каналу. После того как Черчилль отверг это предложение, Сталин предложил оставить эту проблему. Было достаточно очевидно, что Сталин предпочитал существующий режим вмешательству других великих держав.

Финальный протокол Потсдамской конференции говорит только о том, что три великие державы признают необходимость ревизии Конвенции о проливах посредством переговоров между ними и турецкими представителями; никаких более точных указаний, какого рода необходима ревизия, в документе не содержится. Американцы и англичане за спиной России информировали турок, требовали «держаться». В Турции у власти находились чрезвычайные противники России. Особенностью американской и британской позиции было то, что они требовали от Анкары «несгибаемой жесткости» в отношении СССР. Такую позицию заняли страны, которые в годы войны обещали пересмотреть конвенцию Монтре в пользу Советской России.

Особая ситуация сложилась вокруг Испании, чьи войска («Голубая дивизия») воевали против Советской армии под Сталинградом. Можно себе представить, какой была бы позиция США, если бы дивизии Франко воевали против американцев вместе с Гитлером или микадо. В первый же день Потсдамской конференции Сталин дал понять, что он поднимет вопрос о ликвидации фашистского режима Испании. Через два дня делегация Советской России официально предложила осудить франкистский режим как недемократический, как продукт вмешательства в испанские дела фашистской Италии и нацистской Германии. Прекрасный случай проверить приверженность англо-американцев демократическим ценностям, идеалам свободы в Западной и Восточной Европе. Черчилль тут же привлек Хартию Организации Объединенных Наций, не позволяющую вмешиваться во внутренние дела суверенных стран. Британский премьер предостерег от возобновления гражданской войны в Испании. Той же позиции придерживался и президент Трумэн.

Сталин ответил, что речь идет не о внутренних делах, а о режиме, который Гитлер и Муссолини незаконно навязали Испанской республике. Речь не идет о возобновлении гражданской войны, а о международном осуждении авторитарного режима. Народ Испании должен знать, что он может рассчитывать на симпатию и помощь трех великих держав, если решит реализовать демократические чаяния. В последовавшей дискуссии Трумэн и Черчилль прочно оседлали тему неприкосновенности внутренних порядков и желательности сохранить Испанский статус-кво. Западные державы высоко отозвались о «ценных торговых отношениях, которые Британия поддерживает с Испанией». Черчилль одобрил и соседнюю португальскую диктатуру. США категорически отказались прервать дипломатические отношения с Мадридом и Лиссабоном. Жесты франкистского правительства, готового предоставить Соединенным Штатам транспортные и прочие базы на испанской территории, укрепили решимость Вашингтона не подрывать основ франкистского режима.

Примечательно отношение западных союзников к вопросу о подмандатных территориях и бывших колониях стран «оси». Вопрос об опеке занял значительное место в переговорах Америки с Англией, но с Советским Союзом эта тема не обсуждалась никогда. Поразительно то, что англичане намекнули на возможность для Италии снова получить Ливию и Триполи в качестве подмандатной территории уже в октябре 1944 г. Несколько позже и американцы, всячески стремившиеся укрепиться в Италии, также стали намекать на возможность сохранения Римом своих колоний и подмандатных территорий. Во время Сан-францисской конференции советский представитель А.А. Громыко информировал американскую делегацию, что Россия хотела бы получить некоторые подопечные территории. Пусть их получат страны в соответствии с вкладом, который они внесли в общую победу.

20 июля уже на Потсдамской конференции советская делегация потребовала своего полного участия в решении судьбы итальянских колоний в районе Средиземноморья, в установлении системы трехсторонней опеки - индивидуальной или совместной. Еще двумя днями позже Молотов поднял вопрос о будущности итальянских колоний в Африке, которые, согласно прежним договоренностям, не могли быть определены односторонне. Черчилль немедленно напомнил присутствующим, что британские вооруженные силы завоевали Ливию, Триполи и Киренаику. На это Молотов ответил, что именно Советская Армия завоевала Берлин, но предоставила позднее зоны своим союзникам.

Итак, тот, кто владел территорией, имел легальные преимущества. Кто первым выдвинул этот принцип? Москва не могла не уловить господствующей на Западе логики. Глава советской делегации И.В. Сталин согласился с возможностью отмены оккупационного режима в Италии и предложил отменить оккупационный режим и осуществить нормализацию отношений соответственно также с Румынией, Венгрией, Болгарией и Финляндией.

На это предложение американская делегация ответила резко негативно. Официальное объяснение звучало смехотворно: Трумэн заявил, что следует учитывать тот факт, что США планируют израсходовать на помощь Италии продовольствием около 1 млрд долл. И, хотя США богаты, они все же не могут бесконечно осуществлять помощь в таких объемах. Но почему же подобные соображения применимы к Италии и неприменимы, например, к Румынии? 21 июля президент США заявил, что малые страны – бывшие сателлиты Германии - не могут быть признаны, поскольку в них не были проведены «свободные выборы».



Новый фактор мировой политики

На пути в Прагу правительство Бенеша навестило Москву и подписало в высшей степени секретное соглашение с Советским правительством, дававшее тому право использования урановой руды на шахтах в Яхимове. До войны они давали 20 тысяч тонн окиси урана в год. Советская сторона знала, что эти же шахты хотела использовать Англия. Представляется, что Бенеш и его коллеги не представляли себе всей значимости урана и данной сделки.

Доклад, представленный президенту Трумэну 1 июня 1945 г. временным комитетом по выработке американской политики в ядерной сфере, содержал три главные директивы: атомная бомба должна быть использована против Японии; ее использование не должно предваряться специальными объяснениями природы нового оружия; для демонстрации возможностей бомбы в радиусе ее действия должны быть и промышленные объекты, и жилые постройки. Комитет пришел к выводу о том, что применение атомного оружия против Японии оказало бы негативное воздействие на советско-американские отношения. В докладе содержалась рекомендация ознакомить советское руководство с результатами американских достижений в ядерной области и указать на намерение использовать атомную бомбу против Японии. В ходе беседы, состоявшейся 6 июня 1945 г. между Г. Трумэном и Г. Стимсоном, рассматривалась возможность добиться от Советского Союза уступок в Маньчжурии, Польше, Румынии, Югославии в обмен на предложение о некоторых формах сотрудничества в области использования ядерной энергии.

Находясь в Потсдаме, Трумэн очень надеялся на то, что атомное оружие будет создано до окончания конференции. Одновременно, в июне 1945 г. Фукс информировал советскую сторону, что на испытаниях первого атомного устройства, названного «Тринити», будет произведен взрыв, эквивалентный 10 тысяч тонн тринитротолуола, и сообщил, где это испытание будет проведено, сообщил, что, если испытания окажутся успешными, то бомбы будут применены против Японии.

В июне 1945 г. Клаус Фукс передал русским ученым отчет, написанный в Лос-Аламосе, в котором полностью описал плутониевую бомбу, которая к тому времени была полностью сконструирована и должна была пройти испытания. Представлен был набросок конструкции бомбы и ее элементов, приведены важнейшие размеры. Бомба имеет твердую сердцевину из плутония, а инициатор содержал полоний активностью в 50 кюри. Были приведены сведения об отражателе, алюминиевой оболочке и системе линз высокоэффективной взрывчатки.

Вечером 16 июля 1945 г. к военному министру поступили долгожданные сообщения об успешном испытании атомного оружия. Стимсон тотчас же послал детализированное сообщение к президенту в Потсдам. Соединенные Штаты стали ядерной державой. Американские руководители получили возможность упиваться иллюзией, что ход исторического развития в грядущие годы будет зависеть преимущественно от них. Президент был в превосходном настроении. Он рассказал историю об утопившейся девушке, бросившейся в воду, узнав, что она беременна. Молодой человек сказал, что это сняло с его плеч большой груз.

Теперь Бирнс пишет, что США могут выиграть войну и без русских. 24 июля 1945 г. Трумэн и Бирнс уже знали, что Стимсон и Маршалл больше не требуют русского участия в войне на Дальнем Востоке. Трумэн говорит, что нужно скорее применить бомбу, чтобы, если не отменить наступательное движение русских, то хотя бы ослабить это движение советских войск в Восточной Азии.

Узнав о новости, Черчилль немедленно сделал свой вывод: необходимость в русском вступлении в войну на Дальнем Востоке отпала. Трумэн задумался. Стимсон обратился к генералу Маршаллу. Генерал не был столь быстр на союзнические перемены. Он сказал, что русские так или иначе будут очень нужны для сдерживания японских армий в Китае.

В это время Стимсон связался со своим помощником Гаррисоном: когда бомбы можно будет использовать против Японии? Тот ответил, что между 1 и 3 августа, и уж совсем определенно - до 10 августа 1945 г. Перед американцами встал вопрос, нужно ли привлекать Советский Союз к войне против Японии?

Западные союзники не знали, что советское руководство ожидает успешного развития атомного оружия на Западе и базирует свою стратегию, строго говоря, на двух пунктах: признание мощи Соединенных Штатов и обеспечение безопасности собственной страны.

У американцев были уже совсем другие цели. Первая и в тот момент наиболее актуальная – сохранить все американские интересы в Маньчжурии. При этом 23 июля состоялось важное совещание, на котором после долгого обсуждения было решено в присутствии Трумэна, объединенного комитета начальников штабов и Черчилля: стимулировать русское вступление в войну против Японии. Тут же американцы решили исключить Англию из большой стратегии в отношении Японии. Было решено, что ситуация еще требует вторжения на Японские острова, причем контингент вторжения не может быть менее миллиона. Пока никто не ожидал, что применение атомной бомбы изменит всю ситуацию.

Между 16 июля и 20 августа 1945 г. советское руководство окончательно поняло важность нового мирового оружия. 20 августа Государственный комитет обороны принял постановление, учреждающее новые органы управления советским атомным проектом.

Да, США стали обладателем могучего оружия. Но как им воспользоваться на невоенном поле? Пока все выглядело достаточно неловко. Американская сторона посчитала себя вправе (и в силе) диктовать Советскому Союзу условия его пребывания в «европейском доме» – в регионе, жизненно важном для СССР, только что им освобожденном и находящемся на огромном расстоянии от США.

Ядерное всемогущество явно окрыляло президента Трумэна. Когда требовались новые жертвы на Восточном фронте, американские руководители, несомненно более занятые и усталые, тем не менее не ставили ультиматумов. В Потсдаме ситуация изменилась. 31 июля 1945 г. государственный секретарь Дж. Бирнс заявил советской делегации, что, если она не согласится на американские предложения, «утомленный» президент США завтра же покинет Потсдам. Становилось очевидным, что США вели дело к разделу Германии - к консолидации своих позиций в ее западной части. Они отказались от общей системы репараций, стараясь тем самым ослабить СССР, и намеревались укрепить свое влияние не только в Западной, но и в Восточной Европе.

Дело решили четыре последних дня, когда Бирнс стал добиваться взаимного согласования при помощи своего «пакетного соглашения». Новый английский министр иностранных дел взял на себя значительную долю инициативы. В то время, как американцы и англичане налаживали взаимные отношения, и те и другие явно подозрительно смотрели на серьезных, не склонных к юмору русских, явно подчиненных заранее данным инструкциям. Сталин настолько неважно чувствовал себя, что американцы поставили диагноз: малый инфаркт. Но к концу конференции он собрал силы и восстановил мнение о себе как эффективном переговорщике.

2 августа Потсдамская конференция завершила свою работу. Трумэн поспешил в Вашингтон. Сталин и Трумэн никогда больше не встретятся, но достойно упоминания то, что американский президент впоследствии весьма положительно отзывался о своем дипломатическом партнере и противнике. Американская делегация покинула Потсдам с надеждой. Военные специалисты, пораженные, стояли пред фактом создания атомного оружия.



Судьба Дальнего Востока

Сталин все более проникался значением атомного оружия, но он был исключительно высокого мнения о Германии и Японии - при любых обстоятельствах. В секретном бюллетене Информационного бюро ЦК от 1 июля 1945 г. сообщалось, что реакционные круги в Англии хотят компромиссного мира с Японией, чтобы воспрепятствовать Советскому Союзу усилить свое влияние на Дальнем Востоке. Тот же вопрос обсуждается в американской прессе.

Когда Потсдамская конференция завершила свою работу, взоры всех обратились на Дальний Восток - там, на Тихом океане и в Китае шла последняя фаза Второй мировой войны. Там Америка и Россия должны были окончательно определить свои отношения. Россия пообещала начать наступление в Маньчжурии, а американцы готовили к использованию атомные бомбы.

Этот регион пережил невероятные потрясения. Старый порядок, при котором колониальные державы владели ситуацией и правили целыми странами, уходил в прошлое. Подлинное социальное цунами охватило важнейшие страны региона. В этой ситуации желание Соединенных Штатов овладеть контролем над самой населенной частью Земли столкнулось с национальными и социальными движениями, что отягчало американскую задачу. Новый мировой гигант – Соединенные Штаты Америки поставили пред собой цель «вернуть» регион в состояние, в котором он пребывал до Второй мировой войны – и только тогда начать медленный процесс реформирования, сдерживая революционные силы, препятствуя разрушителям статус-кво. Исходя из таких идеальных предположений, Вашингтон планировал реформировать Японию, приступить к обновлению необъятного Китая. Закрепление в этих двух странах должно было обеспечить Америке безусловное господство не только в Европе, но и в Азии.

3 августа Трумэна оповестили о готовности использовать против Японии атомное оружие. «Величайшая штука в истории» - назвал его президент. Не все в Японии поверили в технологический успех американцев. Но специалисты военно-морского флота поверили. Американцы хотели закончить войну быстро. Трумэн в своем заявлении о создании в США атомной бомбы указал и на то, что последует вторжение американских войск на японский архипелаг – он полагал, что для этого абсолютно необходимо «связать» японские силы на континенте, а для этого выход Советской Армии на равнины Маньчжурии был необходим безусловно.

9 августа 1945 г. Советское правительство уведомило послов Аверелла Гарримана и Кларка Керра о том, что СССР вступает в войну против Японии (как было обещано: ровно через три месяца после окончания войны в Европе). Обращаясь к советскому народу, Сталин напомнил об унижениях, нанесенных России в 1904-1905 годах. Но уже в этот день Сталин сказал американскому послу Гарриману, что Япония готова выйти из войны – об этом в Москве говорил посол Сато. Именно в этой беседе Сталин сказал Гарриману, что советская сторона давно знает о процессе создания атомной бомбы.

Россия начала войну на Тихом океане и теперь только она сама могла определить пределы – территориальные и временные – своих действий.

Из внешнего мира только Чан Кайши с энтузиазмом приветствовал шаг Москвы, в надежде, что русские теперь освободят Китай от японцев. Утром 9 августа американцы сбросили вторую атомную бомбу на Японию – на Нагасаки. Нетрудно заметить, что американское руководство еще не могло оценить эффект первой атомной бомбардировки и влияние на Токио факта вступления в войну России. Огромные флоты бомбардировщиков продолжали бомбить японские города.

Утром 9 августа 1945 г. император и премьер Судзуки решили принять потсдамские условия капитуляции Японии. Через Швейцарию японское решение достигло Вашингтона, где не ожидали столь быстрого кумулятивного действия атомной бомбардировки и вступления в войну СССР. Здесь думали о примерно двух месяцах – что тоже считалось значительным ускорением военных действий, о которых военные планировщики США полагали как о растянутых на календарный год.

В ночь на 10 августа Гарриман потребовал от Молотова согласия с американскими условиями капитуляции, включавшими в себя сохранение поста императора. И здесь Молотов изложил то, чего более всего боялись американцы: СССР должен иметь право голоса в Союзном командовании по Японии и свое влияние на формирование оккупационного правительства. Здесь пролегает одна из линий, ведущих к холодной войне: Гарриман указал, что подобное условие «абсолютно неприемлемо». Молотов напомнил о колоссальных усилиях России в Европе. Гарриман считал, что русские сознательно затягивают ход военных действий, его озлобленность была очевидной. Сталин посчитал нежелательным ухудшать отношения с американцами, и при его непосредственном участии СССР снял свои претензии, что было воспринято в Вашингтоне с большим удовлетворением. Здесь твердо решили, что Германия не будет примером в данном случае для Японии; Америка решит оккупационные проблемы сама.

11 августа 1945 г. государственный департамент, военное и военно-морское министерства согласовали между собой «меморандум о политике»: какие бы контингенты союзники ни послали в Японию, только Соединенные Штаты будут иметь право назначать верховного главнокомандующего объединенными оккупационными войсками. Президент Трумэн немедленно подписал этот меморандум, и все протесты русских (как и англичан) не имели успеха.

Успешное продвижение Красной Армии, освобождавшей Корею от японского ига, вызвало в Вашингтоне почти панику. Координационный комитет госдепартамента, военного, а также военно-морского министерств срочно составил рекомендации государственному секретарю
Дж. Бирнсу о необходимости передислокации американских войск в Корее так далеко на север, насколько было возможно. Это явилось сложной задачей. Из Вашингтона требовали попытаться продвинуться до 38 параллели, что при имевшихся у США материальных возможностях было практически неосуществимо. У Советского Союза, если бы он захотел вести себя, не учитывая мнения и желаний союзника, была полная возможность продолжать движение на юг. Однако, демонстрируя союзническую солидарность, СССР согласился с американскими пожеланиями.

14 августа 1945 г. японское правительство приняло американские условия капитуляции.
А 2 сентября на рейде Токио представители Японии подписали условия капитуляции. Именно в эти дни американцы выработали условия своего безоговорочного управления сдавшейся страной. Никто не имел права вмешиваться в процесс этого управления – особенно это касалось Советского Союза.

Главной проблемой Соединенных Штатов было то, что они хотели перехватить своеобразную «пальму первенства» в Азии, не меняя при этом общего порядка вещей, не круша старого порядка. Это было невозможно. Высвобождение от японского гнета вызвало невероятные по мощи силы, меняющие прежний строй азиатских государств. Особенно это сказывалось в Китае. Старый колониальный прядок получал смертельный удар. Подъем левых (и часто антизападных) сил был очевиден в Китае, Корее, Индокитае, на Филиппинах, в голландской Ист-Индии. Только сама Япония, жестко взятая в оккупационный оборот генералом Макартуром, не колебалась в левом направлении, остальные страны региона встали на грань социального взрыва. С целью предотвратить этот взрыв президент Трумэн 14 августа 1945 г. издал «Общий приказ № 1». Это был очень значимый документ, порожденный в недрах военного министерства США и рассчитанный на получение американцами контрольных позиций во всем регионе

Смысл этого приказа стоял в том, что японские войска должны были в строгом порядке сдаваться именно американцам во главе с генералом Макартуром, а не всевозможным силам сопротивления. Этот приказ должен был помочь Вашингтону овладеть всей огромной сферой японского колониального влияния. Трумэн и окружающие его военные хотели вырвать территории, сдаваемые китайцам (особенно китайским коммунистам) и русским, под контроль нового претендента на безусловное могущество в Азии. Многое в этой ситуации зависело от Советской России, которой и в этом случае американцы не уделяли даже вежливого внимания. Степень выполнения «Общего приказа № 1» должна была показать степень готовности русских занять подчиненное положение в новой, америкоцентричной системе. Особенно в Корее, в Северном Китае, там, где сильны были левые силы.

Характерно то, что Трумэн послал этот документ Сталину (и Эттли) вовсе не для согласования или присоединения, а для ознакомления. В нем обуславливалась вся процедура сдачи японских вооруженных сил повсюду. Сталин обязан был либо отвергнуть этот своего рода приказ, либо выразить свое полное согласие с ним. На этом этапе Сталин был далек от противостояния жестким американцам. Сталин достаточно осторожно напомнил своим американским союзникам их обещание в Ялте, которое можно было трактовать как создание в Японии оккупационного механизма, схожего с оккупационной системой в поверженной Германии. Советская Армия имела право по-своему принимать капитуляцию японских войск на русском отрезке фронта. Но присланный американцами документ отрицал за Советской Армией такое право – она должна была подчиняться верховному союзному главнокомандующему генералу Макартуру. Сталин не мог диктовать Трумэну, как принимать капитуляцию в Токио, но как эта процедура должна была происходить в Северном Китае – иное дело. Фактически мы видим в первый раз как Сталин, и Трумэн довольно жестко настаивают на своих правах.

Сталин незамедлительно потребовал-попросил части прав в оккупации гряды Курильских островов, которые на Ялтинской конференции были обещаны России. Сталин хотел также присутствия советских войск на Северном Хоккайдо - принимая здесь капитуляцию японских войск. Американский президент соглашался выполнить ялтинское обещание и предоставить России Курильские острова при том условии, что Америка получит большую военную базу посредине Курильской гряды. При этом полная власть в оккупированной Японии принадлежит генералу Макартуру. 22 августа 1945 г. Сталин выразил недоумение по поводу американского своеволия и напомнил Трумэну, что в Ялте об американской базе на Курилах речи не было.
От дружественности к весьма холодной корректности идет процесс формирования новых отношений между США и СССР.

Заметим: Сталин не отверг «Общий приказ № 1». Когда американцы двинулись на Инчон и Сеул, те были в глубине советской зоны оккупации, но советская сторона поступила сообразно пожеланиям американской стороны и отступила к северу от 38 параллели. Показательно, что американцы приказали японцам сохранять дисциплину южнее 38 параллели. Американские листовки призывали южнокорейцев слушать японское начальство. С самого начала американцы видели своей задачей создание барьера на пути коммунизма. Неожиданное требование получить всю корейскую территорию южнее 38 параллели показало американцам готовность советских властей уступить. Но также и меру этой уступчивости.

В свое время на конференции в Тегеране президент Рузвельт призвал своих союзников - четыре великие державы - после войны к управлению французским Индокитаем. Это получило немедленную поддержку Сталина, предложившего в конечном счете предоставить Индокитаю независимость – но через двадцать-тридцать лет. Но далее американцы начали оказывать французам уступки. В феврале 1944 г. государственный департамент и министерство обороны США предложили при оккупации и управлении освобожденным Индокитаем использовать французские войска. Рузвельт сопротивлялся, но его все более покидали союзники, и ему противостояли англичане.

Во главе Вьетнама Хо Ши Мин создал новую республику, декларация независимости которой была едва ли не слово в слово списана с американской Декларации Независимости. То были напрасные потуги привлечь симпатии американцев, которые нашли эти мысли, как минимум, наивными. Американцы теперь не поощряли независимого Вьетнама. Они рекомендовали англичанам оккупировать территорию южнее 16 параллели, а китайцам – к северу. Фактически это означало передачу Вьетнама французам. Такое восстановление «старого порядка» давало американцам шанс на господство в Азии, но подобное противостояние левой, революционной волне означало также зарождение конфликта, который вовсю разразился в 1960-е годы.

Но самое большое значение для будущего имел выход из войны огромного Китая. Именно Китай и мог стать яблоком раздора в отношениях двух победивших во Второй мировой войне сверхдержав. Сталин был твердо намерен восстановить потерянное Россией в 1904-1905 годах.
С этой мыслью он возвратился из Потсдама в Москву. Американцы, Трумэн в данном случае, всеми силами стремились не допустить доминирования в Китае одной державы. Они чрезвычайно не хотели, чтобы китайцы пошли на большие уступки России.

В конце июля 1945 г. объединенный комитет начальников штабов повторил свое стремление избежать боевых действий на огромных равнинах Китая, но снова озвучил желание оккупировать Шанхай и еще два северных порта для того, чтобы позволить Гоминдану повернуться в направлении Северного Китая, предваряя заполнение вакуума русскими и китайскими коммунистами. Чан Кайши получил невероятную прежде возможность завладеть контролем над всем Китаем.

Чанкайшистский министр иностранных дел Ван Шичен, как и многие в окружении Чан Кайши, понимал, что в конкретике битвы на Евразийском континенте Россия значит не меньше, чем могучая, но отдаленная Америка. Поэтому Ван Шичен вместе с послом Сунгом уже в начале августа 1945 г. был в Москве. Трумэн 5 августа предупредил китайцев, чтобы они сообщали американской стороне о каждой намеченной в пользу СССР уступке. На месте - в Москве - Гарриман внимательно следил за импульсивными китайцами. Те были чрезвычайно удовлетворены пересечением Советской Армией китайской границы, они с большим одобрением восприняли окончательный текст Договора о дружбе и союзе – ведь русские могли отвернуться и приступить к выработке договора, уже глубоко вклинившись в маньчжурские степи.

Совсем не так чувствовали себя в данном случае американцы, они с подозрением отнеслись к тексту советско-китайского Договора. Гарриман и Бирнс опасались, что советская сторона поставит Чан Кайши в тупик и заставит китайцев пустить русских слишком далеко. Договор следовал намеченным в Ялте идеям. Советская сторона обещала помогать только Чан Кайши, освобожденные территории немедленно «вручались» Гоминдану. Русские же возьмут себе в аренду Порт-Артур. Порт Дальний становился свободным портом для коммерции и плавания всех наций.

10 августа 1945 г. американцы заверили Чан Кайши в своей полной поддержке. Местная политическая администрация будет передаваться от японцев только националистическому правительству. В ожидании сдачи японских дивизий Ведемейер призвал Вашингтон создать пять дополнительных дивизий националистов и немедленно двинуть их на японскую столицу Китая Нанкин, на национальную столицу Пекин, на южную столицу страны Кантон и на промышленно-коммерческую столицу Шанхай. Из Москвы Гарриман и Эдвин Паули решительно поддержали эту идею. Херли указал, что Соединенные Штаты должны предотвратить принятие китайскими коммунистами японской капитуляции. 14 августа «Общий приказ № 1» приказал японским силам в Китае на всех направлениях, кроме маньчжурского, возвратить прежде завоеванные
территории – и только Чан Кайши, названному в приказе по имени.

Военное министерство США согласилось на создание только двух новых американских дивизий в Китае – и только после того, как будут найдены транспортные средства для их перемещения на континент. Министерство не было готово к перемещению вооруженных сил на грандиозные расстояния. Вследствие этого следовало помогать Чан Кайши. Теперь американский генерал Ведемейер перемещал войска гоминдана во все критически важные центры Китая. Радио националистов предупредило Мао Цзэдуна не принимать капитуляции японцев. 13 августа 1945 г. Мао Цзэдун заявил, что его жертвы в борьбе с японцами позволяют ему брать в плен солдат противника. С этого времени предотвратить гражданскую войну в Китае едва ли что могло.

Японцы держались за большие города – Шанхай, Пекин, Нанкин, Тяньцзинь. Они продолжали сражаться с коммунистами на севере. И все же в конце августа 1945 г. и коммунисты, и националисты стали заполнять оставляемый японскими войсками вакуум. Армия Чан Кайши насчитывала три миллиона человек, ее вооружение было весьма внушительным. В тот момент она достаточно успешно устремилась к ключевым точкам страны, противостоя неполному миллиону в рядах армии коммунистов. На определенное время она практически овладела контролем над Китаем. Вхождение в индустриально развитую Маньчжурию давало Чан Кайши новые дополнительные возможности. Валютные запасы Гоминдана были внушительными, и казалось, что их хватит на индустриализацию всей страны. Под его началом были 300 млн жителей
страны – гораздо больше, чем 100 млн в пределах контроля коммунистов.

Будучи теперь уверенными в успехе своего ставленника Чан Кайши, американцы внимательно наблюдали за переговорами китайского посла Сунга и министра иностранных дел Молотова в Москве. На данном этапе американцев более всего интересовало будущее порта Дальний. 5 августа 1945 г. государственный департамент обязал посла Гарримана оказать воздействие на русских и китайцев с целью публикации двустороннего обещания о приверженности доктрине «Открытых дверей» в Китае. Во второй раз Бирнс с той же просьбой обратился к Гарриману
22 августа, особенно напирая на свободный порт Дайрен. Гарриман обратился к Сталину через пять дней. Советской стороне стали ясны американские цели в Китае. Американцам на данном этапе «вредили» те обстоятельства, что окончание войны выдвинуло экстренные проблемы, а «открытые двери» - благоприятный климат для американского бизнеса – стал видеться едва ли не отвлеченной проблемой.

Советская сторона все же достаточно вежливо попросила представить проект совместного советско-китайского заявления, столь желательного неугомонным американцам. И это американская сторона (а не советские контрпартнеры) не сумели довести до конца согласование между Москвой и Гоминданом о будущем их отношений и степени открытости Китая в отношении Соединенных Штатов. В этой ситуации примечательно то, что значительная часть государственного департамента и вашингтонской элиты в целом стала желать укрепления Японии как противовеса китайскому политическому балагану. Поразительно, но Япония стала видеться более сопоставимой с американскими планами в Азии.

Президент Трумэн назначил банкира Эдвина Локка своим экономическим советником в огромном Китае. Китай следовало обеспечить американскими инвестициями и товарами.

Локк довольно быстро предупредил Трумэна, что только внешнее вмешательство может предотвратить коллапс националистического Китая. И все же официальный Вашингтон продолжал верить только в Гоминдан и Чан Кайши. Локк и Дональд Нельсон уговаривали Сунга положиться на американские консультативные фирмы для управления огромными индустриальными комплексами в Маньчжурии. Первостепенной становилась задача подготовки китайских дублеров вместо японских технических специалистов. Имеющееся следовало сохранить, а потенциальное приумножить. И сделать так, чтобы государственно-управляемые компании Китая не конкурировали с частным американским бизнесом.


Оглавление
Истоки «холодной войны».
Союз России с Западом
Возможность открытия второго фронта
Ослабление помощи союзников
Позиция Запада в отношении второго фронта
Капитуляция Италии
Отношение США к Европе
Основные вопросы и итоги конференции в Тегеране
Страны Балканского полуострова
Польша
Открытие второго фронта
Стратегия в Азии
Международные организации
Подготовка к конференции
Противоречия – причины «холодной войны»
Доказательство неагрессивности
Польский вопрос
Американцы в Европе и ООН
Проблема репараций после Тегеранской конференции
Швейцария
Позиция Трумэна
Стратегический курс
Визит Молотова
Мировой порядок
Экономические рычаги
Начало конференции
Будущее стран Европы после войны
Новый фактор мировой политики
Судьба Дальнего Востока
Все страницы