Проблемы социальной философии.

Проблемы социальной философии.

ДИДАКТИЧЕСКИЙ ПЛАН

Ценности. Определение понятия «ценность». Виды ценностей. Идеал. Ценности и оценка. Переоценка ценностей.

Культура. Понимание культуры в разные эпохи развития человечества. Культура и цивилизация. Функции культуры. Типология культуры. Элитарная и массовая культуры. Кризис локальной культуры. Культура как динамическая система. Особенности современной культуры.

Философия техники. Техника и технология. Влияние развития техники на труд. Специфика технического знания. Комбинационно-синтезирующий метод. «Демонизм техники». Философское осмысление техники.

Мир глобальных проблем. Глобальные проблемы и глобалистика. Глобализация. Пути решения глобальных проблем. Концепция устойчивого развития.

Человек. Проблема соотношения природного и социального в человеке. Социологизаторская и биологизаторская позиции. Атрибуты человеческого бытия: свобода, любовь, цель жизни.

Отчуждение. Одномерный человек. Материалистический и идеалистический подходы
к проблеме отчуждения. Достижение всесторонне развитой личности.

На пути к постиндустриальному обществу. Концепция постиндустриального общества. Роль научного знания в постиндустриальной цивилизации. Интеллектуальная технология. Информационное общество.

Прогресс как проблема. Критерии прогресса. Ноосферная цивилизация. Основные концепции социального развития: антропологическая, равновесно-интеграционная, теория конфликта, гуманистическо-диалектическая. Формы прогрессивного развития.


ЦЕННОСТИ

Важное место в философском осмыслении социальной действительности занимает представ-ление о ценностях.

«Ценность» как философская категория, имеющая универсальный характер, вошла в филосо-фию в качестве самостоятельной категории в 60-х годах XIX века. Этот процесс соотносится
с трактатом немецкого философа Г. Лотце «Основания практической философии» и с его сочине-нием «Микрокосм». По его мнению, надо четко разграничивать мир явлений и мир внутренних ценностей. Добро, например, нельзя включать в круг природно-естественных явлений. Лишь «царство целей» есть обитель ценностей. Мир ценностей обладает не просто действительным существованием как нечто достодолжное, но является «самым действительным из всего на свете». Пытаясь, по-видимому, снять выступившую у него явно противоположность мира фактов и мира ценностей, он указывал также на собственную ценность вещей, улавливаемую нашей способностью чувствовать. Заслуга его в постановке (а не в решении) вопроса о соотношении объективного и субъективного в ценностях, а главное – в возведении понятия «ценность» в круг основных категорий философии.


Определение понятия «ценность»

На основе категориального статуса ценности сформировалась философия ценности, или аксиология. Ее становление связывается с неокантианством, в особенности с именем В. Виндель-банда. Он подчеркивал, что Г. Лотце выдвинул понятие ценности и поставил его во главе метафизики. На этом основании по В. Виндельбанду, и возникает теория ценности “как новый вид философской основной науки”. Ценность, пишет он, предполагает общеобязательность
и состоит во всеобщем обязательном признании. Это нормативное долженствование ценности имеет, по В. Виндельбанду, сверхъестественное основание. Задача философии, указывает он, состоит в постижении “общезначащих ценностей”, которые образуют общий план всех функций культуры и основу всякого отдельного осуществления ценности. Но эти ценности она будет описывать и объяснять лишь с тою целью, чтобы отдать отчет в их значении; она рассматривает их не как факты, но как нормы.

Другой представитель неокантианства – Г. Риккерт – несколько иначе, чем В. Виндельбанд, смотрит на чистую теорию ценностей (он не сводит к ней предмет философии), однако и он тоже придает первостепенное значение категории “ценность”. Он полагает, что философия призвана “найти третье царство”, которое бы объединяло мир действительности с миром трансцендентальных ценностей. “Чистая теория ценности” имеет при этом первостепенное значение. Г. Риккерт выводит понятие ценности из теории познания и логики. Задача философии, с его точки зрения, состоит в том, чтобы истолковать смысл человеческой жизни на основе учения о значащих ценностях. Жизнь, по Г Риккерту, может быть только средством, ценность ее зависит лишь от ценности целей, которым она служит. Г. Риккерт считает, что ценность противостоит реальной действительности. Он утверждает, что ценности не представляют собой ни физической, ни психической действительности, поскольку сущность их – в их значимости, а не в их фактичности, поэтому о ценностях нельзя говорить, что они существуют или не существуют, но только что они, значат или не имеют значимости.

В начале XX века немецкий философ и психолог Г. Мюнстерберг (1863-1916) издал книгу “Философия ценностей” (1908, 2-е изд. – 1921) и дал анализ мира ценностей. Он считал, что природа вообще в основе своей свободна от ценностей, а индивидуумы в своих взаимоотношениях знают только условные ценности. Безусловные ценности мира могут принадлежать лишь
к сверхпричинной и сверхиндивидуальной сущности мира. Хотя ценности и даны в личном переживании, мы их переживаем, отрешаясь от своего преходящего «я». С ними связано сверхличностное хотение – стремление к правде, красоте, нравственности и священному.

Известный специалист по аксиологии М.С. Каган констатирует в наши дни, что в начале
XX века внимание западных философов к аксиологической проблематике становилось все более
и более широким, оттесняя еще недавно господствовавшую эпистемиологическую тематику.

Конечно, в XX веке, да и в начале XXI столетия положение в философии оказалось более сложным (вспомним прагматизм, аналитическую философию, да и марксистскую философию
20-80-х годов), однако философия ценностей занимает одно из центральных мест как среди широко распространенных течений философской мысли (в экзистенциализме, неофрейдизме, герменевтической философии и др.), так и среди традиционных философских дисциплин – наряду с онтологией, теорией познания, социальной философией, всеобщей методологией, теоретической эстетикой, общей этикой.

Перейдем теперь к современным российским исследованиям теории ценностей. Остановимся на некоторых важнейших сторонах этой проблемы. Прежде всего, обратим внимание на те понятия, которые предваряют трактовку ценностей, и на определение самого понятия «ценность».

Человеческая жизнь немыслима без целеполагания. Основой формирования, зарождения
и полагания целей являются интересы, потребности человека. Эти интересы распространяются на всю его жизнь, на определение ее смысла, отдельных жизненных этапов, средств достижения конкретных целей. Целеполагание – преимущество человека. Таковой нет в неорганической или органической природе. Иногда, правда, говорят о компьютерах, считают, что они есть искусственный интеллект. Однако это скорее метафора, чем действительная разновидность интеллекта. Компьютеры созданы человеком, в них он вложил цель, и машины эту цель реализуют. Деятельность машин целеисполнительна, и только деятельность человека целеполагающа. В религиозном мировоззрении можно обнаружить иную, чем в философии, трактовку целеполагания: лишь Бог является единственным полагателем основных целей,
а человек – исполнитель воли Божьей, его деятельность подобна деятельности машины – она
(эта деятельность) целеисполнительна. Если и есть у него какие-то особые цели, им сформулированные, то они производны от главных, не им определенных, не им предначертанных; он в конечном счете – Божье творение.

При выборе и реализации цели человек ориентируется на ценности, идеалы, нормы. Норма – образец, правило, принцип деятельности, признанные социальной организацией, и в той или иной форме заданные для исполнения ее членам. Система социальных норм обеспечивает упорядоченность общественного взаимодействия индивидов и групп. Различают юридические, моральные, логические и другие нормы. Каждая норма формируется на основе определенных законов и включает четыре основных элемента: 1) содержание нормы – действие, являющееся объектом регуляции (познание, практика); 2) характер – то, что данная норма разрешает (предпи-сывает) или запрещает; 3) условия приложения нормы – обстоятельства, в которых должно или не должно выполняться действие; 4) субъект или группа людей, которым адресована норма. Типы и виды норм весьма многообразны. Это всевозможные нормативы, правила, предписания – от норм, с которыми человек сталкивается буквально на каждом шагу, до норм, регулирующих взаимоотношения между народами и государствами.

Нормы вытекают из принятых в обществе, государствах, нациях, регионах, макрогруппах, микрогруппах, у отдельных людей представлениях о ценностях. Философ О.Г. Дробницкий определяет ценность как понятие, обозначающее, во-первых, положительную или отрицательную значимость какого-либо объекта в отличие от его экзистенциальных и качественных характеристик (предметные ценности); во-вторых, нормативную, предписательно-оценочную сторону явлений общественного сознания (субъективные ценности, или ценности сознания).
К предметным ценностям О.Г. Дробницкий относит естественное благо и зло, заключенные
в природных богатствах и стихийных бедствиях, потребительную стоимость продуктов труда (полезность вообще); социальное благо и зло, содержащиеся в общественных явлениях; прогрессивное или реакционное значение исторических событий; культурное наследие прошлого, выступающее в виде предметов богатства современников; полезный эффект или теоретическое значение научной истины; моральное добро и зло, заключенные в действиях людей; эстетические характеристики природных и общественных объектов и произведений искусства; предметы религиозного поклонения. К ценностям сознания он относит общественные установки и оценки, императивы и запреты, цели и проекты, выраженные в форме нормативных представлений
(о добре и зле, справедливости, прекрасном и безобразном, о смысле истории и назначении человека, идеалы, нормы и принципы действия).

Данная точка зрения на ценность во многом верна. Вызывает сомнение лишь отнесение
к ценностям отрицательных значимостей. К таким значимостям относятся, к примеру, зло, болезнь, инвалидность или смерть. Однако вряд ли кто скажет, что для того, кто заболел неизлечимой болезнью, сама эта болезнь есть “ценность”. Философ А.М. Коршунов обратил внимание на то, что не всякая значимость есть ценность. Ценность, полагает он, есть положительная значимость или функция тех или иных явлений в системе общественно-исторической деятельности человека. Явления, играющие отрицательную роль в общественном развитии, могут интерпретироваться как отрицательные значимости. Ценностным является все то, что включается в общественный прогресс, служит ему. Для индивида ценно то, что служит его интересам, что способствует его физическому и духовному развитию. Хотя, конечно, бывают
и исключения, когда, например, в определенной ситуации некий индивид предпочитает инвалидность здоровью. Антиценности не есть ценности.

Все больше сторонников появляется у тех, кто утверждает, что главной, высшей ценностью является человек.

Возникает вопрос: правильно ли выдвигать предметные ценности на передний план, считая, например, товары основополагающими ценностями, а представление о субъектной ценности,
о назначении человека, о добре, справедливости и т.п. – производной ценностью? На наш взгляд, отношение между этими группами ценностей нужно перевернуть и трактовать материальные ценности производными от ценностей человеческо-жизненного плана. По убеждению
И.С. Нарского, материальные блага являются лишь средством движения к подлинным ценностям – счастью человека, свободе, добру и справедливости.

Итак, ценность – это положительная значимость явления, предмета, которая своим истоком имеет человека, его цели и идеалы.


Виды ценностей

Частично вопрос о видах ценностей был затронут, когда мы для пояснения понятия «ценность» коснулись предметных ценностей и ценностей субъектных. Но данный вопрос не исчерпывается ответом только на существование отмеченных видов ценностей. Исследователи выделяют ряд оснований для выделения относительно обособленных друг от друга групп ценностей. В.И. Кирилловым выделяются такие их группы: по содержанию – экономические, политические, социальные и духовные ценности: по субъектусубъективно-личностные ценности (ценности, формирующиеся в процессе воспитания, образования и накопления жизненного опыта индивида) и надындивидуальные – групповые, национальные, классовые, общечеловеческие (являющиеся результатом развития общества и культуры); по их роли в жизни человека и человечества: утилитарные ценности (жилище, питание и т.п.) и духовные; в отличие от утилитарной духовная ценность имеет самодостаточный характер и не нуждается во вне ее лежащих мотивах; если утилитарные прагматические ценности определяют цели деятельности, то духовные ценности – ее смысл.

Личностные ценности отражаются в сознании в форме ценностных ориентаций. Ценностные ориентации – отношения личности к социальным ценностям, выступающие в качестве регуляторов ее поведения. Совокупность типичных ценностных ориентаций, свойственных какой-либо социальной группе, называют социальным характером. У человека, как и у коллектива, общества, имеется много ценностных ориентаций, одни из них менее, другие более существенны, среди них есть мелочные и возвышенные и т.п. Большое значение имеют ориентации на высшие ценности – идеалы (идеалы личностные, социально-групповые, идеал лидера, идеал доброты, красоты, справедливости и т.п.). Идеал – это образец, прообраз, понятие совершенства, высшая цель стремлений. Идеал – идеальный образ, определяющий способ мышления и деятельности человека или общественного класса. Формирование природных предметов сообразно идеалу представляет собой специфически человеческую форму жизнедеятельности, ибо предполагает специальное создание образа цели деятельности до ее фактического осуществления.


Ценности и оценка

Процесс ориентации на ценность неразрывно связан с оценкой, которая есть средство осознания ценности. Оценка складывается из акта сравнения, собственной оценки и рекомендаций к отбору того, что признается ценностью. Тот, кто оценивает, формулирует суждение о полезности или вредности, необходимости или ненужности того, что оценивается. Оценка связана с практи-кой в широком смысле этого слова (как общественно-исторической практикой человека). Оценка означает решение по выбору, а выбор ведет к действию. Оценка, таким образом, организует практическую деятельность.

Оценки одного и того же явления у разных индивидов, социальных групп и наций, государств бывают различными. Вспомним, к примеру, оценку атомных взрывов в Индии и Пакистане весной 1998 года: лидеры этих стран не скрывали своего восторга по поводу произведенных взрывов, в то время как подавляющее большинство стран, все мировое сообщество были возмущены взрывами и оценка с их стороны была крайне негативной.

Переоценка тех или иных исторических событий, например, происходивших в нашей стране «дискуссий» в биологии в 30-е годы, связана тоже с тем, что оценка (в 60-70-е годы) производится изменившимся субъектом или другим субъектом. Немалую роль в переоценке играет то, что в отличие от официальных оценок того времени позднее раскрыты многие факты,
и они вынесены на суд широкой общественности. Не следует смотреть на переоценку как на некую вольную переориентацию, как на произвол. Конечно, в переоценке событий, как
и в некоторых ценностях, может иметь место и конъюнктура, субъективный компонент. Однако переоценка основывается на действии в целом объективных факторов. Если говорить о развитии научного познания, то изменение оценок тех или иных концепций, особенно если их авторитет навязывался силой власть имущих, является вполне закономерным и обоснованным.

Во второй половине XX столетия происходит глубокая переоценка ценностей. На смену традиционному обществу приходит компьютерная цивилизация, индустриальное общество сменяется постиндустриальным, модернизм – постмодернизмом. Основы цивилизации потрясает экологический кризис. Все это ведет к переоценке наших представлений о критериях прогресса,
о средствах решения национальных и межгосударственных конфликтов и т.п.

Большая ломка в представлениях о ценностях идет в нашей стране. Диапазон этих переоценок велик – от государственного устройства до структуры образования и здравоохранения, от осознания, есть ли у нас рыночная экономика, до выбора – хорош или плох метод забастовок
в борьбе за существование, от размышлений о российском менталитете до сверхактивной рекламы жевательных резинок. Но главное состоит в том, какие ценности победят в будущем.

Известный американский социолог и футуролог А. Тоффлер в предисловии к книге «Ценности и будущее» писал, что перед человечеством сегодня открыты богатые и разнообразные возможности дальнейшего развития. Но какое будущее оно выберет, будет зависеть, в частности
и в конечном счете, от ценностей, которые определят процесс принятия им решений.

Работы современных российских философов, социологов, этиков, культурологов (А.С. Пана-рина, В.С. Барулина, К.X. Момджяна, С.Ф. Анисимова, А.В. Иванова, М.С. Кагана, Л.А. Микеши-ной, Б.В. Орлова, В.Н. Сагатовского, Л.Н. Столовича и других) представляют собой поиск ответа на вопрос, какие ценности можно и нужно положить в основу осмысления будущего России.


Определение понятия «культура»

В течение многих столетий слово “культура” соотносилось с отдельными людьми и им выражались образованность, воспитанность, высокая нравственность индивида. В словаре В. Даля «культура» – это образование, умственное и нравственное. Кроме того, культура – это обработка
и уход, возделывание, возделка. С культурой, как видим, связывались в русском языке и умения по возделыванию, и сами результаты обработки. В переводе с латинского слово «cultura» означало “воспитание, образование, почитание, развитие, возделывание”. В этом первоначальном значении, связанном с воспитанием и образованием человека, данный термин употребляется и в наши дни. Так, в «Философском словаре» Д. Жюлиа (Франция) культура определяется как социальное
и интеллектуальное формирование индивида (культура имеет тот же корень, что и культ,
и предполагает уважение к традиции). Д. Жюлиа не останавливается на этом и пишет далее
о типах культур, о цивилизованных нравах и т.п., однако его исходное определение фактически фокусируется на культуре индивида.

Начиная с эпохи Возрождения “культура” все больше становится, наряду с исконным своим значением (формированием индивида), также и словом, охватывающим разные области человеческой духовной деятельности: науку, искусство, философию, религию. Чаще всего культура – это наука и искусство. С XVIII века оно уже вошло в обиход социальной мысли для анализа широкой сферы социальной реальности. В марксизме (XIX век) под культурой стала пониматься совокупность духовных и предметных образований, т.е. духовная и материальная культура общества. В позднейшей марксистской литературе, например в «Философском словаре» 1980 года, эта трактовка закреплялась лишь за культурой в узком смысле слова. Культура, читаем мы здесь, – это совокупность материальных и духовных ценностей, созданных и создаваемых человечеством в процессе общественно-исторической практики и характеризующих исторически достигнутую ступень в развитии общества; в более узком смысле принято говорить о материаль-ной (техника, производственный опыт, материальные ценности) и духовной культуре (наука, искусство и литература, философия, мораль, просвещение и т.д.). В западноевропейской литературе XX столетия довольно часты употребления термина “культура” как нечто противо-положное “цивилизации”: культура есть явление духовное, творческое, а цивилизация – нетворческая стадия развития общества, связанная преимущественно с бездуховной техникой. Так, О. Шпенглер писал в «Закате Европы», что цивилизация следует за культурой, как ставшее за становлением, как смерть за жизнью, как окоченение за развитием. Цивилизация, с его точки зрения, неотвратимый конец; к ней приходят с глубокой внутренней необходимостью все культуры. О. Шпенглер, по существу, оставлял за культурой только то, что представляло собой духовную ценность в обществе (да и эта сфера у него была еще более ограниченной).

Здесь приведены разные понимания культуры в разные эпохи развития человечества.
И каждое из них справедливо в чем-то, относящемся к культуре. Действительно, культура – это
и образованность, и воспитанность индивида. Культура – это (в другом случае) духовная сторона общества (наука плюс искусство). Культура представляет собой и совокупность духовных
и материальных ценностей. Мы могли бы и должны отнести к культуре также обычаи, ритуалы, традиции той или иной нации. В культуру включаются также культура чувств, культура диалога. Культура – это и культура жилища, и спортивная культура, и культура здравоохранения. Культура, бесспорно, а быть может, даже преимущественно – это идеалы жизни и духовные ценности (индивида, социальной группы, общества). Сами ценности, их понимание и восприятие людьми пронизывают собой все те компоненты культуры, которые только что были отмечены. Наличие единой системы ценностей в культуре обусловливает ее историческую устойчивость и ее изменчивость в определенном направлении.

Приведенные трактовки культуры не исключают полностью друг друга, но, скорее, выдвигая на первый план ту или иную структуру в культуре, впитывают в себя представления и о других компонентах, хотя бы и расцениваемых как дополняющие или не столь существенные
в отношении к ведущей, главной структуре (позиция О. Шпенглера и его последователей в этом плане может считаться исключением из данного правила).

К перспективным трактовкам культуры в наши дни относятся те, которые пытаются охватить ее в целом. Среди них можно назвать «социокодовый» подход В.С. Степина. Его рассуждения на этот счет таковы. Сложные исторически развивающиеся в органической природе целостности содержат внутри себя особые информационные структуры, обеспечивающие управление системой, ее саморегуляцию. Эти структуры представлены кодами, в соответствии с которыми воспроизводится организация системы как целого и особенности ее основных реакций на внешнюю сферу. В биологических организмах эту роль выполняют генетические коды (ДНК, РНК). В обществе как целостном социальном организме аналогом генетических кодов выступает культура. Подобно тому, как управляемый генетическим кодом обмен веществ воспроизводит клетки и органы сложных организмов, различные виды деятельности поведения и общения людей, регулируемые кодами культуры, обеспечивают, по В.С. Степину, воспроизводство и развитие элементов, подсистем общества и их связей, характерных для каждого исторически конкретного вида социальной организации. Таким образом, пишет он, наряду с биологическим, генетическим кодом, который закрепляет и передает от поколения к поколению биологические программы,
у человека существует еще одна кодирующая система – социокод, посредством которого передается от человека к человеку, от поколения к поколению развивающийся массив социального опыта. Условием хранения и трансляции этого опыта являются его фиксация в особой знаковой форме, функционирование составляющих его элементов в качестве семиотических систем. Культура предстает как сложно организованный и развивающийся набор таких систем. По мнению В.С. Степина, развитие культуры предстает и как выработка новых смыслов и значений, регулирующих деятельность, поведение и общение людей, и как формирование новых кодовых систем, закрепляющих и транслирующих эти смыслы и значения. Он приходит к следующему определению понятия «культура»: культура – это система исторически развивающихся надбио-логических программ человеческой жизнедеятельности (деятельности, поведения и общения), обеспечивающих воспроизводство и изменение социальной жизни во всех ее основных проявлениях.

В тесной связи с этим определением находится определение понятия «культура»
Ю.А. Лотмана. Культура, отмечал он, – это система информационных кодов, закрепляющая жизненный социальный опыт, а также средства его фиксации.

Можно принимать в качестве базисных (или исходных) и некоторые другие трактовки существа культуры, которые, в принципе, не расходятся с только что приведенными ее трактовками. Так, по А.Г. Спиркину, культура – это совокупность материальных и духовных ценностей, а также способов их создания, умение использовать их для дальнейшего прогресса человечества, передавать от поколения к поколению. К культуре относится все то, что противостоит натуре, т.е. девственной природе, как нечто возделанное и созданное трудом человека. Сущность культуры, по мнению В.С. Барулина, – это процесс созидания и развития общественного человека во имя реализации своей родовой человеческой природы при помощи всех созданных им материальных и духовных средств, всего богатства общественных отношений и форм, это процесс самосозидания человека в его общественной жизни. Применяется для изучения этого явления и следующее определение: культура – специфический способ организации и развития человеческой жизнедеятельности, представленный в продуктах материального и духовного труда, в системе социальных норм и учреждений, в духовных ценностях, в совокупности отношений людей к природе, между собой и к самим себе.

Анализируя различные определения понятия «культуры», мы видим в некоторых из них указание на то, что культура предстает как бы в двух видах. Есть культура духовная (знания, верования, обычаи, произведения литературы и искусства и т.п.) и есть культура материальная, вещественно-субстратная (орудия труда, автомашины и т.п.). Концепция, ограничивающая культуру только ее духовным аспектом, да еще и противопоставляющая культуру машинной, бездуховной цивилизации, оказывается ущербной и несостоятельной, поскольку та же машина всегда основывается на каком-то научном знании. Правда, и духовные образования (вспомним хотя бы полотна художника или музыку композитора) имеют в качестве своих носителей или средств исполнения вещественно-субстратные компоненты. Духовная культура и материальная культура есть лишь две стороны одной и той же культуры. Без одной из этих сторон нет вообще никакой культуры.

Исследователи выделяют три уровня в сложноорганизованной системе культуры: первый – это реликтовые надбиологические программы, осколки прошлых культур, которые живут
и в современном мире, оказывая на человека определенное воздействие; второй уровень – это слой программ поведения, деятельности, общения, которые обеспечивают сегодняшнее воспроизводство того или иного типа общества; и третий уровень культурных феноменов, который образуют программы социальной жизни, адресованные в будущее. Все три уровня культура генерирует за счет внутреннего оперирования знаковыми системами.

Культура, или система культурных феноменов, выполняет ряд важных функций. Функция культурыценностно-гуманистическая (направленность на производство духовных ценностей, на формирование гуманных качеств человека и общественной системы); информативная (культура как средство постижения объектов действительности, средство освоения культуры других народов); нормативная (создание собственных культурных норм и распространение их влияния на все стороны жизни и деятельности человека); аккумулятивная (сохранение и накоп-ление социального опыта, укрепление и развитие традиций); герменевтико-коммуникативная (культура как средство взаимопонимания и средство осуществления коммуникации) и др.


Типы культуры

Существуют различные типы культуры: западная и восточная культуры, национальные
и профессиональные культуры, социально-групповые и индивидуальные, общегосударственные
и региональные, элитарная и массовая культуры и т.п.

Элитарная и массовая культуры представляют собой своего рода различные полюсы одной
и той же, допустим, национальной культуры. Элитарная культура – совокупность специфи-ческих форм, создаваемых в сферах искусства, литературы, моды, а также предметов индивидуального производства и потребления, роскоши, продуцируемых в расчете на то, что они будут востребованы и поняты лишь небольшой группой людей, обладающих особой художественной восприимчивостью и материальными средствами, называемой в силу этого элитой общества. Массовая культура (или поп-культура) – массовое производство культурных образцов, массовое их потребление. Массовая культура – феномен, охватывающий многообразные и разнородные явления культуры, получившие распространение в связи с научно-технической революцией, развитием коммуникационных и репродуктивных систем, глобализацией информационного обмена и пространства. Массовая культура внутренне противоречива. В условиях зрелой рыночной экономики артефакты массовой культуры функционируют и как потребительский товар, и как культурные ценности. Как товар они должны продаваться и приносить прибыль, поэтому многие из них формируют вульгарные потребности и мифологемы, потакают неразвитым вкусам, способствуют стандартизации и унификации личности. Вместе с тем, массовая культура рассматривается как в целом удовлетворительная форма демократизации общества, средство подъема культурного уровня широких масс, возможность приобщения к мировым шедеврам и осознания связи со всем человечеством и его проблемами.

Существует также особая культура, называемая маргинальной культурой. Ее представляют индивиды, находящиеся как бы на краю той или иной культуры, чьи установки соотносимы
с разными культурными системами, но ни в одну из них полностью не интегрированы. Сюда включаются деревенские жители в городе, иммигранты (например, жители Африки, переехавшие на постоянное пребывание в Европу). Носителями этой культуры являются также заключенные
в тюрьмах, бомжи и т.п.

В рамках культуры общества сложилась контркультура – направление, объединяющее различные группы (хиппи, битников и др.) с главным отличительным признаком – неприятием господствующей культуры. Американские исследователи Т. Роззан и Ч. Рейч выделили
в 60-70-х годах XX столетия ряд основных идей, характерных для представителей контркультуры: это возведение в культ бесцельного времяпрепровождения; неприятие протестантской этики индивидуального труда и личной ответственности; отказ от традиционно-христианского ригоризма в области брачно-семейных отношений и интимизации эротической сферы; отрицание индивидуально-личностного начала западной культуры; культивирование безличного, коллективно-анонимного начала и др.

В марксистской литературе утвердился взгляд на национальную культуру как состоящую в условиях классового общества из двух культур: буржуазной и демократической, или социалис-тической; иногда о второй говорилось приглушенно как о существующей в виде более или менее развитых элементов демократической и социалистической культуры трудящихся масс. Эта точка зрения явилась логическим следствием идеологизации духовной жизни, имевшей место у В.И. Ленина. Она покоилась на действительной противоположности культур у разных классов, сословий.

Осуществление реального единства культуры человечества является необходимым условием обеспечения прогресса общества.

В наши дни особенно актуальной становится проблема диалога, взаимодействия разных культур, проблема их интеграции и достижения высшего синтеза, ориентированного на гуманис-тические идеалы, на принципы социальной справедливости, на гармоничное развитие человека.


Культура как динамическая система

Наиболее значительными для понимания сегодняшней культуры становятся изменения
в сфере коммуникации. Фактически мы уже оказались внутри глобального коммуникационного пространства, которое резко меняет характер диалога между культурами. В краткой форме это выглядит следующим образом. Ранее семиосфера (локальное коммуникационное и социо-культурное пространство) возникла как результат диалога. Культуры провоцировали диалог. Сегодня коммуникация как таковая является самостоятельной силой, находящейся вне диалога культур, но оказывающая огромное влияние на диалог всех культур между собой. Она
в буквальном смысле вынуждает вести диалог между культурами по своим законам и правилам, которые не носят локального (однокультурного) характера. Культуры как бы погружаются в иную внешнюю среду, которая пронизывает межкультурные диалоги, создавая предпосылку для Интегрального Диалога и для замыкания его в Единую Глобальную Семиосферу, или, по нашей терминологии, в среду Глобального Коммуникативного Пространства. Эти изменения нельзя приостановить или отменить, и поэтому гораздо полезнее философски осмыслить и сделать ряд предположений и, может быть, предостережений по поводу развития ситуации.

Кризис локальной культуры (или их системы) представляет собой естественный процесс
в рамках того технологического пути, который был выбран нашей цивилизацией. Ее достижения безусловны, ее вклад в создание духовных и материальных ценностей несомненен. Однако вряд ли все, что происходило в такой культуре, было позитивным. Вспомним этнические и религиозные распри, в основе которых лежали именно ценности локальных культур. Другая культура часто воспринималась как враждебная. Современное состояние культуры фиксирует стадию ее перехода от локального к интеграционному уровню. Переходный период всегда тяжел и требует нестандартных объяснений, основанных на вариативности развития ситуации, а значит связан
с вероятностью наступления того или иного результата. Для любого исследователя это наиболее плодотворная ситуация. Это время не обобщений, а прогнозов, причем прогнозов, которые
в некоторых случаях проверяются по историческим меркам почти мгновенно. Это трудное время для жизни, но счастливое для политологов, социологов, культурологов, экономистов и конечно, философов. Может быть, в общекультурном смысле, это и не период приращения и накопления культурных ценностей, но зато это момент определения векторов развития. Попытаемся и мы вписаться в данную парадигму исследования.

Итак, до периода научно-технической революции культура в силу относительно небольшого
и нединамического поля коммуникации была стационарным образованием. Понятие культуры
в некотором смысле всегда выражало то, что остается стабильным на протяжении жизни не только отдельного человека, но и многих поколений. Жизнь людей протекала как бы на фоне культуры,
и включение в нее каких-то новых ценностей могло занять целую жизнь человека. Ценности становились внутрикультурными после достаточно длительного историко-социального отбора. Это определяло изначальный консерватизм культуры и ее носителей. Носителями культуры считались, прежде всего, представители гуманитарной интеллигенции, что было связано как раз,
с одной стороны, с длительным характером отбора культурных ценностей, а с другой – с тем, что наука всегда носила более прагматический характер, изменения в ней происходили быстрее
и большая часть ее ценностей не успевала закрепляться как общекультурная. С этим связан
и больший консерватизм гуманитариев по отношению к ученым-естественникам, мышление которых следует вслед за быстро изменяющимися научными представлениями. Процесс смены культурных ценностей и включения в нее новых – процесс более длительный и сложный, чем смена научной картины мира перед лицом фактов. В культурном смысле этот консерватизм оправдан, так как позволяет сохранять общезначимый фундамент культуры, не позволяя изменять систему ценностей под влиянием возникновения новых представлений, не успевших пройти «культурную обработку». Ценности культуры имеют свойство приращения, тогда как новые научные открытия часто базируются на отрицании предшествующих.

Стремительность развития науки в XX веке и ее оппозиция к традиционным ценностям на уровне восприятия человеческим сознанием в современном обществе ставят ее как бы вне культуры. Однако оборотной стороной этого процесса становится более ясное понимание того, что культура ведь также развивалась, также находилась в динамике. Приращение культурных ценностей и изменение приоритетов, таким образом, – процесс также неизбежный, но где та грань, за которой эти изменения не будут способствовать разрушению культуры? Возникает проблема исследования культуры как динамической системы. Это не означает, что такого рода исследований не проводилось. Но, безусловно, сам принцип динамичности, как характеристика резкого убыстрения процессов изменения внутри культуры, обнаруживается лишь в наше время.
В этом плане кризис культуры будет нами интерпретирован как ситуация резкого изменения коммуникационного пространства, все более разрывающего границы между культурами
и создающая предпосылки (новые культурообразующие компоненты), которые могут связать культуры в единую систему.

Нарушается семиосфера локальных культур, которая обеспечивала диалог между ними,
и в которой коммуникационное пространство выступало лишь средством, обеспечивающим диалог. Такой диалог был осуществим лишь в условиях разности (отличия) культур друг от друга, что и определяло культурообразующие усилия по пониманию смыслов другой культуры. Попытки найти некий межкультурный метаязык для всех культур оказался невыполним, хотя именно
в начале XX века такие попытки были. Более того, оказалось, что такого рода созданный
(или выбранный из других естественных) язык будет разрушать непосредственный диалог культур, базирующийся на соприкосновении разности языков (и культур).

Современные изменившиеся формы коммуникации приводят к тому, что в общемировом общении начинают господствовать интегративные языковые тенденции. Одним из результатов этого становится подчинение всех языков тому, который в наибольшей степени способен себя распространить в силу политических, научно-технических и других условий. Мир уже начинает говорить на языке тех стран, которые господствуют в нем. В результате этого расширяется «псевдокультурное» поле общения, диалог в котором осуществляется по принципу познания наиболее доступных, совпадающих или почти совпадающих смысловых структур. А это является наименее содержательной, если можно так сказать, наименее культурной частью культуры. В этом коммуникационном поле господствуют общие стереотипы, общие оценки, общие параметры требуемого поведения, ее общедоступные, т. е. наиболее простые компоненты. Безусловно, что это сопряжено с массой удобств, но одновременно лишает диалог между культурами всякого смысла.

Наука, выступая в качестве мощного интегративного фактора с помощью новейших средств аудиовизуального воздействия, значительно суживает область неодинакового (недоступного, но потому и интересного, требующего особой культурной обработки) в культурах, либо подчиняя их некой искусственной суперкультуре (например, компьютерной культуре с фактически единым языком), либо просто растворяя менее развитые (в техническом плане) культуры в более развитой. Ситуация складывается таким образом, что действительно возникает некая интегративная культура. Однако исходя из сказанного можно предположить, что существует опасность небывалого расширения диалога, в который могут быть втянуты все культуры и даже индивиды (как представители культур). В результате, произойдет не взаимообогащение, на котором могла бы быть основана интегративная культура, а смысловое упрощение этого диалога. Мы сможем понять любого человека в любой точке Земли, но на уровне совпадения или даже тождественности смыслов. Это будет общение без насыщения смыслами. Гипотетично это будет общение со своим зеркальным отображением, причем по заданным стереотипам коммуникации, царство мертвой тождественности при огромной внешней активности. Все это могло бы показаться фантастичным. Но посмотрите на характер общения в большинстве сайтов Интернета. Вы встречали там вопросы о смысле жизни? И неужели для понимания того, как плохо себя чувствует человек после излишне выпитого, необходимо обращаться к Джону из Уэльса или Лондона? Не проще ли спросить соседа? И вот уже огромная информативная система загружена такими разговорами, порнографией. Более того, как известно в сети Интернета, по крайней мере, на Западе, даже наметился кризис, связанный с тем, что, по мнению молодых людей, там присутствует слишком много текстовой информации! И уже сегодня множество специалистов решают эту проблему, чтобы заполнить Интернет в основном визуальными рядами информации и развлечений. Это тенденция, и, как любая тенденция, она будет реализовываться.

Это заставляет нас спросить самих себя: будет ли зарождающееся интеграционное образо-вание суперкультуры столь же гуманистичным как традиционная культура, или антигуманис-тичным? Ответ на данный вопрос очень непрост и ждет своих дальнейших исследований. С философской позиции пока можно сказать лишь одно: что общее коммуникативное поле, не имея границ и языковых барьеров, неизбежно будет предельно упрощено. Сфера тождественного все расширяется, сфера разнообразного сужается. И это является действительным основанием для пессимистического взгляда, говорящего о гибели культуры в наше время.

Однако культура не стоит на месте, и представление о ней как о динамической модели предполагает, что при относительной устойчивости ее элементов изменения традиционных ценностей неизбежны. Стоя на жесткой позиции признания только традиционной, локально-стационарной культуры, мы заведомо закрываем путь для исследования механизма приращения ее ценностей, что неизбежно заставит нас на каком-то историческом этапе поставить вопрос о ее гибели. Человечество уходит от старых традиций и вырабатывает новые. Так же, как оно меняет одежду и привычки, ритуалы и формы общения, оно меняет формы коммуникации. Приращение культурных ценностей должно опираться на традиции для сохранения культурного смысла ценностей. Но в то же время приращение культурных ценностей всегда осуществляется через критику традиций и отбрасывание некоторых “старых” ценностей. Следовательно, одним из центральных вопросов при решении указанных проблем является проблема культурного статуса новообразованных ценностей в сегодняшней очень динамичной ситуации и, напротив, выделения псевдокультурных или «внекультурных» компонентов современной культуры.

Происходит резкое увеличение скорости разрушения старых ценностей, сжатие временных рамок этого процесса, что не позволяет новым символам и знакам адаптироваться к традиционной знаковой системе ценностей. Это положение усугубляется тем, что мыслители, которые дают оценку сегодняшней ситуации в культуре, объективно являются носителями прошлой культуры по отношению к сегодняшней, а потому они оценивают это как бы из прошлого. Они воспитаны
в определенной системе традиций и естественно рассматривают их как некий культурный эталон. Подняться над этим личностным образованием очень трудно и для многих мыслителей просто невозможно. Так было всегда. Но на современное состояние культуры стал оказывать колоссальное влияние научно-технический прогресс, особенно в сфере коммуникации, который изменил сами способы общения между людьми, а некоторые из них, например, письма как особые формы общения, просто на наших глазах исчезают из жизни. Таким образом, с одной стороны, происходит резкое увеличение образований, претендующих на статус культурных, а с другой – их адаптация к старым ценностным системам происходит как бы в более сжатых временных рамках. Порой это уже можно наблюдать в период жизни одного человека или даже еще быстрее. В резуль-тате, происходит разрушение старых систем ценностей и традиций, разрушение целостной знако-вой системы культуры, которая господствовала на протяжении столетий. Символы и образы старой культуры исчезают или меняют свой смысл и значение. Новые ценности настолько расходятся с традиционными, что их культурообразующий смысл остается не всегда ясным и открытым.

Научно-техническая революция в сфере информатики и коммуникационных средств общения создает невиданные ранее возможности для контакта разных культур, пусть и в несколько нетрадиционной, непривычной, даже в некоторых случаях упрощенной форме. Не выходя из дому, мы можем слышать и видеть образцы культуры, в том числе и высокой культуры, которые ранее для нас были недоступны даже пространственно. Однако одновременно этим наносится
и мощнейший удар по старой системе локальных культур. Количество людей, воспринимающих культурные образования, возрастает, но это восприятие лишается той утонченности и глубины, той степени подготовки, которой оно требовало ранее.

Нарушается синхронизация культуры, когда новообразования в ней формируются столь стремительно, что не успевают адаптироваться к традиционной системе. Людям уже некогда впитывать новые ценности, соотнося постоянно их с предшествующими, и они начинают их потреблять. На семантическом уровне это выглядит и проявляется как быстрое отягощение национального языка новыми словами и речевыми оборотами, которые могут быть понятны молодым людям, но уже недоступны даже среднему поколению. Однако если характер изменений таков и традиционной культуре нечего этому противопоставить, то она неминуемо погибнет,
и тогда справедливы антисциентистские утверждения, говорящие о кризисе культуры. Между тем, мы неоднократно подчеркивали, что культура представляет собой прежде всего систему,
и систему достаточно гибкую, самоорганизованную. Следовательно, в ней необходимо должны присутствовать структурные связи и отношения, которые обеспечивают ее целостность
и неуничтожимость.

И такая базовая структура имеется не только в виде общечеловеческих ценностей, но
и в гибком адаптивно-адаптирующем механизме культур. Гипотетично можно было бы, конечно, представить себе, что повышение скорости и количество новых элементов, бомбардирующих старую культуру, столь велико, что они неизбежно приведут к разрушению самой структуры, когда количество новых элементов по своей, если так можно выразиться, культурообразующей энергии превзойдет старую. И тогда действительно можно говорить о гибели культуры. Но это вряд ли произойдет.


Особенности современной культуры

Процессы, происходящие в культуре на современной стадии ее развития, заставляют нас уточнить ряд ее особенностей. Прежде всего, культура никогда не была единым образованием, хотя мы часто склонны относить к культурным явлениям только ее рафинированные, идеализированные формы. Но такой идеальной конструкции не существует, кроме как может быть в головах философов и специалистов в области культуры. Следовательно, вместо чисто негативной оценки современной массовой культуры необходимо разобраться с ней, хотя бы в силу того, что она есть. И тогда напрашивается интерпретация, что массовой культурой мы называем то, что обозначили как культура «низовая». Но если это так, то она не просто имеет право на существование, а необходимым образом сопровождает “высокую” часть культуры и вместе они составляют понятие культуры как таковой.

Что же изменилось? Изменилась система коммуникации и средств ретрансляции. Действительно, кто бы в средние века мог узнать что-нибудь о четырех парнях из Ливерпуля, исполнявших незатейливые песенки? На соседней улице, может быть, через неделю, в другом городе – через пару лет, в другой стране – никогда или лет через пятьдесят. А сегодня это возможно практически мгновенно. Таким образом, доминирующим фактором оказывается не смысл или качество продукта творчества, а система их распространения (тиражирования). В этом смысле рок-культура в период ее расцвета в 60-70-е годы прошлого века была типичной низовой культурой, которая чаще всего и проявлялась в виде карнавального действа, правда, значительно усиленного новейшими средствами аудиовизуального воспроизведения, что позволяло репродуцировать образцы такой культуры на весь мир.

Такое явление, как поп-культура, является наглядным примером нового интегративного образования, не имеющего фундаментального этнического, локально-культурного основания, хотя корни возникновения этого феномена можно найти в конкретных культурах. В силу того, что расцвет данной культуры приходится на период мощного развития новых средств коммуникации, она сразу отрывается от своих генетических корней и становится достоянием всех. Это типичное образование нового глобального коммуникативного поля. Одним из признаков этого выступает тот фактор, что произведения неотделимы от воспринимающей его массовой среды и средств технической репродукции. Исполняющий поп-музыку и слушающий ее – это одно целое, их невозможно представить друг без друга, что и получает свое языковое выражение в понятии “музыкальное шоу”. В чем содержательный смысл данного понятия? Шоу – это типично интегративное (массовое) образование, где господствует принцип соучастия или одновременного участия. Участие само по себе становится формой коммуникации, без передачи какого-то смысла. Поэтому и знание языка здесь практически не нужно или сведено к минимуму. Пока речь идет о музыкальных или каких-то телевизионных шоу, все не так страшно. Но вот вам примеры иного “шоу”. 1993 год. Люди собираются на мосту, на котором стоят танки, готовые стрелять по Белому дому, и ждут начала выстрелов, а затем наблюдают за этим. Известен случай, когда атака американских десантников откладывалась из-за того, что не успели приехать телевизионщики
с камерами, которые должны были вести прямой репортаж. И, наконец, смерть на электрическом стуле в США с предварительной продажей билетов и показом в Интернете.

Современный мир есть лишь большое шоу и работает по законам данного жанра. А жанр диктует, например, что зритель и исполнитель здесь должны быть в буквальном смысле слиты, восприятие же не должно носить чисто индивидуального, внутреннего характера. Отсюда феномены “разогревания” публики перед выступлением поп-звезд и т.д. Традиционное прослушивание музыки (например, симфонической) представляло собой внутренний диалог каждого отдельного человека с музыкальным произведением и то, что в зале могло находиться много людей, не изменяло интимной сути восприятия музыки. Шоу всегда опирается на активное поведение и взаимодействие массы, сиюминутно учитывает его реакцию. Исполнитель воспринимается слушателями как часть их самих, и они требуют от него соответствующего их настроению поведения, а не элитарной отстраненности.

На что все это похоже, а не было ли всего этого ранее? Ответ положителен. Это было
и в локальной культуре, в виде карнавала. А в чем, опять же, различие? И вновь тот же ответ.
В изменении технических средств и возможностей коммуникации и репродукции. В результате, мы живем в обществе, в котором карнавал затягивается и вместо одной – двух недель или месяца длится почти постоянно. В результате меняются пропорции. Карнавал, перейдя в саму жизнь
и став постоянным явлением, отодвигает на периферию некарнавальные формы жизни. Более того, изменение форм коммуникации в человеческом обществе привело к такому широкому распространению образцов большой Культуры, к такому их тиражированию, что фактически сделало их также предметом повседневной культуры, характеристикой современного быта. Оказалось, что музыка Баха сама по себе не является гарантией того, что она не станет продуктом массовой культуры, что причины этого лежат вне ее. Естественный баланс между высокой
и низовой культурой нарушился, и диспропорции ее частей сменились в пользу последней, вплоть до того, что она стала выступать в виде официальной культуры, как ее превращенная форма. Культурная оппозиция низа, выступавшая, по замечанию Г.С. Кнабе, в форме плебейского протеста низовой культуры народных масс против высокой Культуры, перешла в период своего господства, перестала носить временно ограниченный праздниками характер. На современном этапе развития культуры ее двойственный характер сохраняется, но в связи с резким увеличением самого массива новокультурных образований низовая, массовая культура начинает доминировать, в каком-то смысле, по крайней мере, временно, подавляя высокую. Таким образом, понятие кризиса культуры можно связать с характеристикой диспропорции, которая образовалась во взаимоотношении двух ее частей, что породило в обществе ситуацию, когда на глазах одного – двух поколений рядом с Культурой с большой буквы создалось особое культурное состояние, альтернативное по отношению к традиционному. Для такого состояния культуры характерны признаки низовой культуры с определенной заданностью создаваемых культурных объектов, их широкой тиражируемостью и массовостью потребления. В ее центре стоит так или иначе понимаемая повседневность как наивысшая культурная ценность, которая, в свою очередь, сопряжена с такими формами жизненного поведения, как достижение успеха любыми средствами, стремление к комфорту и т.д. Соответственно, стоит задача ответить на вопрос – зафиксируется ли такая ситуация, такая диспропорция в культуре или все постепенно встанет на свои места.

Современная массовая культура проявляется также и в том, что фактически это культура подростковая, невзирая на возраст ее носителей или возраст ее воспринимающих. Этому также есть свое объяснение. Как показал Г.С. Кнабе, распространение контркультуры как части массовой культуры было связано с демографической ситуацией в мире, сложившейся после Второй мировой войны. После войн (это закон демографии) резко повысилась рождаемость,
и число молодых людей в 50-60-е годы прошлого века оказалось необычайно высоким. Одновременно они были вынуждены занять места взрослых людей, которых общество после войны недосчиталось. Заняв эти места, не выйдя из системы подростковых ценностей
и стереотипов поведения, они выполняли функции взрослых людей, взвалив на себя все бремя ответственности за общество в целом. Это было поколение людей, разочарованных
в традиционных ценностях, которые не помешали уничтожению огромного количества людей во время войны и господства тоталитарных режимов, они ожидали свободы и равенства. Их объединяла с небывалой остротой пережитая ситуация отчуждения от государства, традиционной общественной структуры и культуры и страстная потребность нащупать из этой ситуации выход. А если к этому добавить, как мы уже отметили, возможности новых средств коммуникации, от радио и грампластинок до телевидения и Интернета, то распространенность данной системы ценностей становится ясной.

Доминирование ценностей массовой культуры (низовой, но не обязательно плохой) стало объективно разрушать ценности высокой культуры. Одним из заметных проявлений такой оппозиции выступает, например, нарушение диалектики «прикровенности и откровенности».
В культуре всегда часть известных всем отношений между людьми, тем не менее, признавалась как бы закрытой для широкого распространения. В частности, это относилось к быту, который как бы противостоял более высоким сторонам жизнедеятельности людей. Она проявлялась даже в архитектуре жилища, например, древних римлян. Жилище римлянина состояло из «атриумной» парадной половины и половины “персительной” бытовой, в которой играли дети, отдавались распо-ряжения рабам и т.д. Такое деление жилища сохранилось во многом вплоть до нашего времени.

В рамках современной культуры такая оппозиция прикровенности и откровенности исчезает, и то, что раньше считалось необходимым скрывать от глаз посторонних, переходит в свою противоположность, становясь открытым. В частности, с расширением жилого пространства
в жилищах, например, США и Западной Европы помещения становятся взаимопроникаемыми. Соответственно этому меняется и поведение человека. Он как бы сигнализирует – «я готов
к диалогу, я открыт», хотя пределы этой открытости могут быть на самом деле очень ограничены, поверхностны.

Принцип открытости в современном общении между людьми, так наглядно реализующейся
в знаменитой американской улыбке, реализуется и в более сложных феноменах. Некоторые запретные в рамках старой культуры взаимоотношения между людьми стали, напротив, наиболее модными и популярными. В обществе происходит сексуальная революция, которая выводит традиционно прикрытые, что не означает – запрещенные, изображения сексуальной жизни людей и соответствующих переживаний за рамки индивидуальной интимности. Термин «интимность» как раз семантически и закреплял прикрытость некоторых отношений между людьми, определяя рамки и условия обсуждения этих проблем. Изменение именно значения этого слова сегодня отражает те глубинные процессы, которые происходят в современной культуре. Сегодня на уровне обыденного сознания понятие “интимность” сопряжено не столько со словом «прикрытость», сколько с публичным раскрытием этого прикрытия. В обыденном языке понятие “интимность” как раз и отражает факт демонстрации запретного на широкую аудиторию. Сам объект этой демонстрации в культуре всегда присутствовал, и цивилизация не привнесла ничего особенно нового в систему сексуальных взаимодействий, кроме, может быть, некоторых технических средств. Однако, если ранее это было объектом ощущений одного или двух людей, то теперь это одновременно могут переживать миллионы, просматривая, например, порнографический фильм. Это привело к взрыву в сознании людей. Ю.М. Лотман оценивает сексуальную революцию как наиболее мощный таран антикультуры XX столетия, как яркое проявление контркультуры или антикультуры, которой трудно что-либо противопоставить по силе воздействия на массу людей.
В данном случае есть опасность, что диалог уже идет не внутри культуры (герой – трикстер), а за ее пределами, что действительно несет угрозу последней.

Описанное состояние культуры, нравится нам это или нет, по-видимому, соответствует данной стадии развития человечества и является продуктом естественно-историческим. Оно имеет глубокие внутренние мотивы, выражая протест против стереотипов и норм поведения, которые были характерны для поколения эпохи модерна, которое много обещало, кое-что выполнило, но одновременно привело к таким катастрофам, которые нельзя ничем оправдать. Человек начинает сознательно, изначально противопоставлять себя данной культуре. Своим поведением, одеждой, прической и т.д. он протестует против растворения в обществе. Но парадокс заключается в том, что общество даже этот протест превращает в товар и легко уходит от последствий протеста, сделав его просто очередной модой. Альтернативность остается альтернативностью самой по себе. Она не достигает значимых целей. Это как бы зеркало высокой культуры, в котором отражаются отброшенные ею образования. Она становится частью шоу, частью всеобщего затянувшегося карнавала, который превратился в реальность. Блестящим примером этого является первая защита Белого дома в Москве, с ее рок-концертом, который как бы завершал эти события, что придавало всему действу общую, почти средневековую форму.

Диспропорция, сложившаяся в культуре, не безобидна, особенно если она принимает затянувшийся характер, и люди, родившиеся в ней, уже не знают иной культуры, хотя процесс адаптации двух сторон всегда продолжается. Когда повседневная форма культуры становится господствующей, отодвигая на периферию высокую культуру, когда она является как бы официальным самовыражением общества, она постепенно сталкивается с протестом, выражаемым стихийно в накопившемся раздражении людей против новых господствующих стереотипов. Нет ничего проще, чем превратить поддерживаемую снизу альтернативность или оппозицию, сделав ее частью официальной идеологии. И вот уже в рамках новейших молодежных движений встает проблема смерти «рока» как самовыражение протеста, продажности старых кумиров и их обуржуазивания. Но и этот протест реализуется в рамках антикультуры и в антикультурных формах, так как диспропорция постепенно приводит к формированию такого важнейшего антикультурного фактора, как неприятие другого: другого поведения, другой музыки, другой прически, другого человека в целом. Это и есть царство повседневности, которая не всегда явно, но всегда внутренне отталкивает от себя любые подлинные ценности культуры. Наличие такой альтернативной культуры подтверждается наличием особой семиотической системы, ее отражающей. Она вырабатывает свой собственный язык, описывающий поведение особой социальной группы, особое миропонимание.

Альтернативное состояние современной культуры чревато агрессивностью по отношению
к иным формам проявления культуры. Устойчивый и длительный характер такой альтернативнос-ти приводит к вырыванию из культуры фундаментальных основ в виде системы общечеловечес-ких ценностей и интересов. При этом на фоне этой альтернативности можно стоять на позициях высокой культуры и игнорировать все остальные феномены современного общественного сознания, забывая, что их носителями является большая часть общества, для которых новые ценности не менее значимы. Это лишь замыкает высокую культуру в ее элитарных образцах
и, в конечном счете, приводит к тому, что такая культура будет понимаема все меньшим числом людей. Более плодотворно стимулировать внутрикультурный диалог между высшей и низшими культурами. Это даст импульс для развития культуры в целом и преодоления тех образцов массовой культуры, которые выступают как антигуманные формы по своему внутреннему содержанию.

И, наконец, еще одна особенность современной культуры, которая также активно участвует
в образовании глобального коммуникационного пространства и которая также (как и все в системе человеческой культуры) носит неоднозначный характер. Речь идет о рыночных отношениях и о том, насколько можно все измерить такого рода отношениями и насколько устанавливаемая рынком цена может выражать действительную ценность объекта культуры.

Можно, конечно, занять морализирующую позицию и с порога отвергнуть даже саму возможность рыночной оценки, например, произведений искусства. Но ведь реально это осуществляется. Более того, мы вполне реально тратим на это свои деньги, которые, по Марксу, являются определенным эквивалентом части нашей жизни. Тратя деньги, мы отдаем часть своей жизни, до этого затраченной на зарабатывание этих самых денег. Кроме того, все произведения искусства в нынешнем мире, нравится нам или нет, оценены и расположены в масштабах некой оценочной шкалы. Следовательно, встает проблема – кто и как ее определяет и можно ли выработать некий объективный критерий для этого.

Мастерство написанной художником картины мы определяем согласно нашему вкусу, который, в свою очередь, воспитывается некой культурной системой. Но является ли оценка работы мастера в некую цену оценкой его мастерства или времени, затраченного на работу? Ни то, ни другое. Критерием оценки выступает общественное мнение, или общество. Именно оно задает планку этой оценки. Более того, цена произведения искусства очень редко понижается и, как правило, растет. По выражению Г. Матюшова, каждое великое произведение искусства представляет собой как бы купюру определенного достоинства. Но если общество это допускает, то не является ли такая шкала ценностей достаточно объективной? Значит, в основе оценки такого рода лежит не только затраченная работа (ибо гениальное может быть создано в кратчайший срок), а нечто духовное, соединенное с материальным. Как справедливо отмечает Г. Матюшов, цена, определяемая рынком и модой, и слава, как достигнутое состояние мастера, заинтересованы в собственном единстве. Слава (не всегда связанная с талантом) определяет цену. Цена, в свою очередь, далее определяет славу. Рост цены может поднять славу художника. А это, в свою очередь, поднимет цену на его произведения. В период локальных культур данная диалектика была весьма гармонична, а вот в ситуации диспропорции культуры, когда ее массовый характер, ее низовая часть довлеет над высокой, осуществляется и диспропорция оценок славы и цены произведений. Цена, как и все остальное, становится предметом «раскрутки», и полное собрание произведений Платона будет на рынке стоить меньше носового платка Джона Леннона. Вещи
поп-звезд начинают приравнивать к высшим произведениям искусства. Так оскорблять культуру не решались даже самые варварские эпохи. Это уже действительный признак изменения культуры как таковой.


ФИЛОСОФИЯ ТЕХНИКИ

Основы философии техники были заложены еще несколько веков тому назад, когда техника стала осмысливаться с мировоззренческо-философских позиций. Развертывание же подобных исследований относится ко второй половине XIX столетия, а формирование соответствующей дисциплины (как специфического междисциплинарного знания, тесно связанного с социальной философией, гносеологией, общей методологией и этикой) – к последним десятилетиям XX века. В одной из книг, посвященных философии техники (1997), дается следующая ее характеристика.
В фокусе этой дисциплины стоят феномен и сущность техники. Как феномен техника выступает
в виде машин и орудий, но сегодня также – как технические сооружения и даже техническая среда. К феноменальным чертам техники относятся также знания, используемые в технике,
и различные культурные «тексты», в которых обсуждается техника и техническое поведение людей. В отличие от феноменальных описаний, используемых в философии техники как эмпирический материал, анализ сущности техники – это ответ на такие фундаментальные вопросы, как: в чем природа техники, как техника относится к другим сферам человеческой деятельности – науке, искусству, инженерии, проектированию, практической деятельности, когда техника возникает и какие этапы проходит в своем развитии, каково влияние техники на человека и природу, каковы перспективы развития и изменения техники. Разумеется, обозначенный перечень вопросов следовало бы, с нашей точки зрения, расширить, например, отметить специфику формирования теоретического уровня технического знания, включить вопрос о фило-софских основаниях этого знания. Однако этот круг проблем в целом дает общее представление
о философии техники.


Техника и технология

Техника, как определяет ее К. Ясперс, представляет собой совокупность действий знающего человека, направленных на господство над природой, цель их – придать жизни человека такой облик, который позволил бы ему снять с себя бремя нужды и обрести нужную ему форму окружающей среды. В этой трактовке техники на первом плане – цель, которую преследует человек. Имеются истолкования (или определения) техники, лишенные указания на эту цель
и, наоборот, сфокусированные на самих компонентах техники. Так, по А.Г. Спиркину, под техникой понимается система созданных средств и орудий производства, а также приемы
и операции, умение и искусство осуществления трудового процесса. Правда, далее автор указывает, что благодаря технике человек преобразует природу, но это указание находится уже за рамками его определения; необходима же минимальная полнота исходного понятия «техника». Она имеется, на наш взгляд, в определении, данном А.И. Ракитовым. Техника – (от греч. techne – искусство, мастерство) орудия и инструменты труда и любые искусственные устройства (артефакты), созданные человеком и используемые для преобразования окружающей среды, выступающие как средства труда для создания других средств производства и предметов, необходимых для удовлетворения различных потребностей; система навыков, уровень мастерства в реализации того или иного вида деятельности.

Философия техники преимущественно оперирует первым смыслом. Технические артефакты реализуют две функции: 1) изменения вещественного, энергетического или информационного состояния предмета труда; 2) изменения совокупности производственных операций, приемов
и навыков, необходимых для реализации технической деятельности. Поэтому модификация
и прогресс техники изменяют предметную область производительной деятельности человека
и вместе с тем трансформируют структуру производства и трудовой активности. Техника в этом смысле выступает посредником между человеком и природой и является важнейшим звеном во взаимодействии человека с окружающей средой. Следуя за А.И. Ракитовым, будем различать также два вида технологии: традиционную и современную. В традиционном плане технология охватывает набор и последовательность операций, выполняемых с помощью данной техники
в каждом данном определенном производственном процессе. В современном смысле, осознание которого начинается в 70-е годы XX века, технология – сложная развивающаяся система артефактов, производственных операций и процессов, ресурсных источников, подсистем социальных последствий информации, управления, финансирования и взаимодействия с другими технологиями. Современная технология развивается не изолированно, а как сумма или суперсистема отдельных технологий. Так, информационная технология занимает стержневое место в этой системе. Чем выше уровень современной технологии, тем большую роль в ней играет информационная технология (примером могут служить биотехнология, генная инженерия, телематика и т.п.). Системно-иерархический характер современных технологий делает их аккумулятором и генератором ряда гносеологенных и социогенных процессов. Специфической чертой современных высоких технологий является уменьшение материалоемкости и увеличение наукоемкости и капиталоемкости. В этом смысле они выступают как центральный механизм
и главный индикатор научно-технологического прогресса.

Техники в прямом значении этого слова не было при первобытно-общинном строе. Конечно, и там требовались определенные навыки, последовательность действий. Но земледельческие операции, как и охота, рыболовство, ограничивались природными же средствами труда (палки, камни, семена растений и т.п.); приручались животные, используемые как тягловая сила; применялись простейшие законы механики для строительства жилищ и лодок; использовалась сила ветра, воды и т.п. В целом в этом обществе господствовал земледельческий труд, что дало, кстати, основание некоторым ученым, например О. Тоффлеру, назвать технологическую систему этого общества сельскохозяйственной, аграрной цивилизацией, или цивилизацией первой технологической волны.

В рабовладельческом, а затем феодальном обществах возникают значительные поселения, полисы (в античности), города-крепости, первые государства; усиливаются специализация
и кооперация труда; больших успехов достигает обработка материалов ремесленниками; разнообразятся инструменты по производству товаров. В Западной Европе примерно с половины XVI века возникают мануфактуры, разделявшиеся на гетерогенные (в которых готовый продукт получался путем механического соединения самостоятельных частичных продуктов)
и органические (в которых продукт своей готовой формой был обязан последовательному ряду связанных между собой процессов труда); в первых мануфактурах объединялись ремесленники разнообразных специальностей, во вторых – выполнявшие одну и ту же или однородную работу. Совершенствовались инструменты по выделке кожи, по шитью одежды и т.п. Этот технологический этап (вместе с сельскохозяйственным производством) иногда называют аграрно-ремесленным обществом, а движение техники в аграрном и промышленном секторах производства – первой социотехнологической революцией, составлявшей ту фазу цивилизации, которую Д. Белл назвал доиндустриальным обществом.

Мануфактуры явились формой капиталистического производства и сыграли большую роль
в формировании капиталистического уклада экономики, в подготовке промышленного переворота, который привел к вытеснению мануфактуры фабрикой.

Решающее значение для промышленной революции имел XVII век. Была открыта сила пара. Наблюдения Д. Уатта над “подпрыгивающей” крышкой чайника с кипящей водой (ему тогда было 14 лет), а затем осуществленный им ремонт ньюкоменовой машины (1763 год) привели его
в конце концов (в 1784 году) к идее машины двойного действия как универсального двигателя. Работа Д. Уатта над паровым двигателем позволила создать машину по откачке воды из угольных шахт (что было актуально для Англии, фактически расположенной на тонком слое суши
и с высокими грунтовыми водами). Это открытие привело к быстрому развитию сталелитейной промышленности, текстильного производства и других отраслей экономики. В Англии к 1810 году насчитывалось уже около пяти тысяч машин (для сравнения: в Пруссии первая паровая машина появилась только в 1830 году). В течение короткого времени Англия стала самой развитой
в техническом отношении страной, правда, за несколько десятилетий в этой стране было создано еще несколько машин. В том же XVIII столетии была изобретена механическая прялка, первоначально объединявшая в одно целое восемь веретен, обслуживавшаяся всего одним рабочим; позднее число веретен достигло восьмидесяти, а большие машины – “прялки” выполняли труд шести и даже восьми рабочих. Налицо было резкое повышение производительности труда в экономическом секторе Англии. Последствия таких открытий были не только экономического характера. Так, вслед за паровой машиной последовало создание
в Западной Европе паровозов и пароходов, осуществивших настоящий переворот также
и в характере коммуникации между людьми, городами и государствами, в углублении, как сейчас мы сказали бы, культурного диалога между народами, в развитии культуры человечества.

Открытия науки того времени способствовали созданию новых машин. Большое значение имело выявление силы электричества. В 1867 году появился универсальный двигатель – электромотор (динамо-машина).

Уже первые машины знаменовали начало новой технической (технологической) революции. О. Тоффлер назвал эту стадию в развитии техники началом второй волны, а Д. Белл – началом индустриального общества. Эта стадия, по их мнению, продолжалась в Западной Европе и США
(в дальнейшем в их состав вошла Япония) вплоть до последних десятилетий этого столетия. Среди тех стран, которые стали индустриальными в первой половине XX века, был и Советский Союз (Россия).

В странах индустриального мира к прежним источникам энергии – нефти, газу, углю, пару
и электрической энергии – добавился еще очень мощный источник – внутриатомная энергия, мирное использование которого знаменовало новый скачок в развитии промышленной технологии (и одновременно, что мы знаем, таило в себе новый риск для жизни людей).

В XX столетии создавались новые машины и системы машин. В производство стали внедряться роботы, происходил процесс автоматизации. Если не считать время, ушедшее на создание предпосылок, то можно утверждать, что в середине 40-х годов был создан компьютер, резко увеличивший производительность умственного труда. Был изобретен полупроводниковый транзистор. Стала создаваться лазерная техника.

Следует сказать немного об автоматизации и компьютеризации – едва ли не самых главных процессах развернувшейся во второй половине XX столетия научно-технологической революции.

Еще в начале столетия в промышленности появились конвейеры. В 1913 году на заводах Форда был впервые пущен конвейер, который повысил производительность труда в восемь раз. Конвейер, однако, имел свои производственные и, как оказалось, человеческие пределы. Это потребовало изменений режима работы и проведения других мер по обеспечению нужной производительности труда. Позднее в передовых промышленных странах начали проводиться также исследования по передаче машине ряда функций тех, кто работал у конвейера. Ставилась цель создать машину-автомат и системы таких автоматов, которые бы включали в себя специальные приспособления, способные сохранять оптимальный режим работы, налаживать обратную связь, осуществлять коррекцию работы (на основе информации о проценте брака и т.п.). Такие машины-автоматы были созданы. Они появились сначала в США. В середине столетия
в СССР был пущен первый завод-автомат по производству поршней для автомобильных двигателей. Сравнение этого завода с Московским автоагрегатным заводом, имевшим аналогичное производство, показало, что на заводе-автомате количество рабочих уменьшилось
в четыре раза, а время продолжительности цикла работ – в два раза.

Важным моментом, касающимся не только этого факта, но и автоматизации производства
в целом, является участие человека в этом процессе. Иногда думают, что раз это “автомат”, то не просто машина, а такая, которая изготавливает предмет с начала и до конца, не нуждаясь для этого в человеке. Но даже на заводах-автоматах (и в приведенном примере) за человеком сохранялись функции контроля за производством и общего управления заводом. Важное значение для улучшения показателей процесса автоматизации имело включение в автоматы компьютеров
и роботов. Вот один из результатов роботизации: в 1969 году японской фирмой “Тонпук” был создан робот, который не только сам обслуживал несколько разнообразных станков, но и следил за другими, подчиненными ему роботами, также управляющими машинами. Такой робот способен (хотя бы частично) заменить или облегчить труд человека-оператора.

Автоматизация способна охватывать не только отдельные заводы и отрасли производства, но и (в перспективе) всю промышленность в целом.

Автоматизация ведет, с одной стороны, к резкому увеличению выпускаемой продукции, снижению ее себестоимости, а с другой стороны – к сокращению рабочих, к безработице, что требует, в свою очередь, материальной поддержки бывших работников и организации их переквалификации.


Влияние развития техники на труд

В предыдущем параграфе мы познакомились (к сожалению, очень кратко) с сущностью, функциями и некоторыми историческими вехами развития техники.

Посмотрим теперь, какие изменения привнесла техника в своем классическом виде в область труда. Здесь значимыми могут стать обобщения, содержащиеся в статье К. Ясперса “Современная техника”. Можно во многом согласиться с ним. Он выделяет три момента, которые характеризуют существо этих изменений.

Во-первых, отмечает он, техника сокращает затраты труда, но вместе с тем усиливает его интенсивность. Техника никогда полностью не устранит физический труд. Уступив место машинам в одной области, труд оттесняется в другие области. Где-то остается исконный мучительный труд, заменить который не может никакая техника. Там, где заменяется труд, работающий человек до предела напрягает свои силы. В принципе, конечно, современная техника связана с осуществлением идеи все большего освобождения человека от бремени физического труда, увеличения его досуга для свободного развития его способностей.

Во-вторых, техника меняет характер труда. Величию творческого созидания противостоит
в техническом мире зависимость нетворческого применения результатов этих творческих исканий. В механизированном труде позитивно оценивается наблюдение над машинами и их обслужи-вание; вырабатывается дисциплинированное, продуманное, осмысленное отношение; удовлетво-рение от разумной деятельности и умения; может возникнуть даже любовь к машинам. Однако полная автоматизация труда оказывает отрицательное воздействие на большое число людей, которые вынуждены постоянно повторять одни и те же операции на движущемся конвейере; утомительность этого совершенно бессодержательного труда, вызывающего только усталость, не становится невыносимым бременем лишь для людей совершенно тупых. Труд отдаляет человека от природы, он не противостоит ей, как живой живому.

В-третьих, техника требует достаточно крупной организации. Лишь на значительных по величине предприятиях может быть достигнута и достаточно экономно осуществлена техническая цель. Какой должен быть размер предприятия, устанавливается в каждом отдельном случае
в зависимости от характера производства. Сама эта организация труда – тоже машина, от которой человек полностью зависит.

В машинном производстве, отмечает К. Ясперс, нет радости индивидуального созидания, исчезает и собственность на орудия ручного труда, и производство товаров по личному заказу. Громадное большинство людей теряет перспективу труда, его цель и смысл. Двойная зависимость труда от машин и от организации труда приводит к тому, что человек сам превращается как бы
в часть машины. Изобретатели и организаторы, занятые созданием новых производственных единиц, становятся редким исключением, напротив, все большее количество людей вынуждено превращаться в составные части машины.


Специфика технического знания

Одной из особенностей современного научно-технологического прогресса является коренное изменение соотношения техники и естественных наук. Это изменение выражается в том, что если в XVIII, XIX веках и в первой половине XX века в осуществлении прогресса впереди шла техника, а наука в основном “помогала” ей, решала поставленные ею проблемы (в этом отношении она двигалась “эмпирически”), то с середины XX столетия новые технические средства и технологии стали создаваться уже в основном на базе научной теории, причем степень абстрактности теоретического знания имела тенденцию к увеличению своего удельного веса в общем объеме задействованного в технике знания.

Обратимся к рассмотрению специфики технического знания.

В последние десятилетия изменилось положение технического знания в общей системе наук. Раньше оно составляло часть механики, физики и химии и называлось прикладным знанием. Оно было сферой приложения (преломления) фундаментальных принципов и законов физики и химии к решению конкретных задач, имеющих непосредственное практическое значение. В этом отношении оно напоминало медицину и агрономию как область приложения биологического знания к конкретным объектам. Нельзя сказать, что до этого не было никаких технических наук или технических теорий. Они формировались и раньше, особенно в XVIII и XIX веках, не говоря уже о первой половине XX столетия. Однако их статус как наук вызывал сомнение, и они действительно были непосредственно прикладной физикой или химией.

С середины XX века стали бурно развиваться те отрасли технического знания, в которых преобладал комбинационно-творческий элемент. Уже одно изобретение колеса в давние времена
и его широкое использование свидетельствовали о том, что человек наталкивается на нечто, отсутствующее в природе в чистом виде и создает более совершенную конструкцию. Своеоб-разным прорывом в техническом знании последующих десятилетий стал выход на передний рубеж исследований в технике комбинационно-синтезирующего метода. Кстати, он применяется
в тесной связи с другими методами (моделированием, мысленным экспериментом и т.п.).

На факте конструирования самолетов, особенно новейших их типов, можно убедиться
в использовании в этом процессе многочисленных законов и свойств природы и создании таких законов, которых нет в природе. Показывая эту особенность технического знания, В.И. Белозерцев и Я.В. Сазонов отмечают, что различные сочетания, комбинации, цепочки взаимосвязанных
в строгой последовательности (деятельностью ученого-инженера) естественных законов природы, сущностей, свойств, сил, процессов порождают комбинационный характер технических законов
и закономерностей. Именно поэтому технических законов и закономерностей, в принципе, не может быть в не тронутой человеком природе. В природе нет ни телевизоров, ни компьютеров, ни космических станций. В не тронутой человеком природе нет ни законов порошковой металлургии, ни закона усиления электромагнитных колебаний в лазерных устройствах, ни многих других законов. Но главное, что и природные, и созданные инженером-техником законы применяются
в определенном, диктуемом человеческой творческой мыслью сочетании, в синтезе, дающем принципиальное новое знание и новую, материальную конструкцию.

В непосредственной связи с бурным ростом техники на основе использования комбинационно-синтезирующего метода стали развиваться новые теории: теория автоматического регулирования, теория идеальных инженерных устройств, теория технологии, теоретическая радиолокация и многие другие.

Появился особый, теоретический уровень в техническом знании, потребовавший переориентации исследователей в сфере прикладного знания: не ослабляя своей ориентации на фундаментальные исследования в физике, химии, математике, они все больше сосредоточивали внимание на специфических теориях в области техники. Появление теоретических конструкций
в техническом знании (с широким использованием идеализированных объектов и моделирования) привело к трансформации всего этого знания: наряду с прикладным знанием в нем оформился
и стал активно функционировать теоретический уровень технического знания; появилось фундаментальное техническое знание.

Отличие деятельности естествоиспытателя от деятельности специалиста в области инженерного дела хорошо выразил Э. Крик в положении: ученый изучает то, что существует,
а инженер создает то, чего еще никогда не было. Здесь отмечена специфика инженерной деятельности и специфика технического знания в целом. Технические науки – как фундаментальные, так и прикладные – нацелены на создание того, чего нет в природе. Они творят “вторую природу” – техническую основу цивилизации. Если для естественных наук характерны открытия, то для технических – конструирование, изобретение. Если в науках о природе важно достижение истины, то в технических науках – обладание не просто истинностным знанием, но знанием эффективным в контексте инженерных разработок.

Технические науки являются комплексными в том отношении, что в них в настоящее время все явственнее проступают гуманитарный, психологический, экономический, социальный
и философский (в особенности, нравственно-этический) аспекты. Будучи самостоятельной областью науки, отвечая всем критериям научного знания, техническая наука теперь все больше становится к тому же комплексной наукой. Техническому знанию внутренне присуща потребность в интенсивном взаимодействии с общественными, гуманитарными науками и с философией.

Вкратце коснемся проблем этики, связанных с техникой. Они являются едва ли не самыми острыми в философии техники. Ряд авторов используют удачное, на наш взгляд, выражение “демонизм техники” (непредсказуемые (а часто и предсказуемые) губительные последствия использования техники для человека, общества, природы). В технике заключены не только безграничные возможности полезного, но и опасности. Это опасность превращения человека
в придаток машины, оскудения его мышления, “технизации” души; опасность ожесточенной конкуренции в борьбе за рынок, подчинения человеческих интересов и стремлений наживе, выгоде, победы материального над духовным; наконец, очевидная и катастрофическая гибель природы. Компьютеризация, как известно, помимо расширения диапазона нашего знания, несет нам также погружение в мир виртуальной реальности, делает излишней необходимость самостоятельно мыслить, успешно соперничает с литературой и искусством, дает простор влиянию порнографии и насилию. Справится ли с этим человек, общество – покажет будущее.

Свое решение общего вопроса о соотношении техники и этики дал известный русский мыслитель Н.А. Бердяев. Он (как и К. Ясперс) видит в технике прежде всего разрушительную (для души человека) силу. Машина и техника, по мнению Н.А. Бердяева, наносят страшные поражения душевной жизни человека, и, прежде всего, жизни эмоциональной, человеческим чувствам. Техника, отмечает он, наносит страшные удары гуманизму, гуманистическому миросозерцанию, гуманистическому идеалу человека и культуры. Н.А. Бердяев уверен в антигуманистичной природе машины. Вот почему техника может привести также к гибели человечества, и от напряжения силы духа зависит, избежит ли человек этой участи.


Философское осмысление техники

Хотя многие философы (начиная с древности) уделяли внимание тем или иным аспектам техники, первая попытка систематического исследования техники с философских позиций отно-сится к последней трети XIX века, а формирование философии техники как особого направления, что уже отмечалось, произошло во второй половине XX века.

Представители философии техники Запада видят свою цель в философском осмыслении техники и ее места в современном мире. В их суждениях немало ценных наблюдений и обобщений.

Следует иметь в виду, что не существует общих методов, характерных именно для философии техники как особого направления. В философском изучении техники разные исследователи используют различные методы и подходы, характерные для других направлений (кантианство, экзистенциализм, неотомизм, философия науки и др.) и разделов философского знания (онтология, теория познания и т.д.).

Выражение “философия техники” было введено немецким философом Э. Каппом (1808-1896) – автором труда “Основы философии техники” (1877). Центральными в его концепции техники являются антропологический критерий и принцип органопроекции.

Антропологический критерий, считает Капп, был впервые сформулирован древнегреческим философом Протагором в знаменитом утверждении: “Человек есть мера всех вещей”. В интерп-ретации немецкого философа этот принцип выглядит так: независимо от того, каковы предметы мышления, результатом исканий мысли всегда будет человек. Научное познание трактуется как самопознание человека; поскольку человек мыслит себя в природе, мышление становится согласованием физиологической организации человека с космическими условиями. Человек создает мир искусственного, который, с точки зрения Каппа, есть продолжение организма человека, отображение вовне его внутреннего мира. Черты этого искусственного мира затем переносятся на самого человека, благодаря чему человек познает механизм своей бессознательной жизни. Внутреннее отношение между орудиями и органами человека, утверждает Капп, заключается в том, что в орудии человек систематически воспроизводит себя самого.

Принцип органопроекции применительно к простым орудиям состоит в том, что орудия рассматриваются как продолжение человеческих органов, а форма орудий исходит из формы тех органов, продолжением которых они являются: изогнутый палец становится прообразом крючка, горсть руки – чашей, различные позиции и положения предплечья, кисти, пальцев – прообразами меча, копья, весла, совка, плуга и т.д. Однако основную ценность органопроекции, по Каппу, составляет не отражение в простых орудиях формы отдельных органов, а выражение в технике основных связей и отношений организма (органопроекция – не только проекция органа, но
и проекция организма). Форма паровой машины не имеет ничего общего с человеком, но функционирование паровой машины (например, в локомотиве) обнаруживает сходство
с функционированием живого организма. Для того и другого характерны питание, выделение отбросов и продуктов сгорания, изнашивание частей, а при разрушении важной части – остановка всех функций и смерть. Такие технические системы, как железные дороги и телеграф, рассматривались Каппом как отражение кровеносной и нервной системы организма соответственно.

В первой половине XX века был опубликован ряд работ по философии техники, принадлежащих перу немецкого инженера Ф. Дессауэра (1881-1963): “Техническая культура?” (1908), “Философия техники. Проблема реализации” (1927), “Душа в сфере техники” (1945).
В 1956 г. была издана его книга “Споры вокруг техники”. По мнению Дессауэра, научно-техническое знание, благодаря развитию современной промышленности, становится способом бытия человека в мире. Он полагает, что к трем критикам И. Канта (критике чистого разума, морального поступка и эстетического восприятия) следует добавить четвертую – критику технической деятельности. Именно в процессе технической деятельности, считает Дессауэр, человек устанавливает положительное отношение с кантовской “вещью в себе”. Сущность техники, с его точки зрения, проявляется не в промышленном производстве (которое лишь воспроизводит в массовом порядке результаты открытий и изобретений) и не в технических устройствах как таковых (которые лишь используются потребителями), но в самом акте технического творчества. Анализируя акт технического творчества, Дессауэр приходит к выводу, что оно осуществляется в полной гармонии с естественными законами и при “подстрекательстве” со стороны человеческих целей; эти законы и цели являются необходимыми, однако недостаточными условиями изобретения. Артефакты (т.е. технические устройства), которые предстоит изобрести, нельзя обнаружить в мире явлений; для этого разум должен перейти границы опыта и устремиться к трансцендентальным “вещам-в-себе”, которые соответствуют техническим объектам.

Природу изобретения Дессауэр трактует в духе неотомистской философии, как реализацию человеком божественной идеи. Техническое творчество предполагает встречу человеческого сознания со сферой “пред-данных решений технических проблем”. Изобретение не есть просто выдумка, произвольный продукт человеческого воображения. Оно формирует условия для материального воплощения трансцендентальной реальности (для “существования сущности”), олицетворяет реальное бытие идей. Техника понимается Дессауэром как становление высших возможностей бытия посредством людей.

Развиваемая этим философом трактовка моральной значимости техники не ограничивается соображениями практических выгод и пользы. Создание техники, по Дессауэру, соответствует кантовскому категорическому императиву или божественной заповеди. Современная техника не должна восприниматься как средство облегчения условий человеческого бытия – она есть “участие в творении”, “величайшее земное переживание смертных”. Техника создается людьми, однако ее могущество превышает все их ожидания. Дессауэр считает, что автономные последствия, преобразующие мир, свойственны только технике и что это свидетельствует в пользу взгляда на технику как на трансцендентную моральную ценность.

Во второй половине XX века предметом философских дискуссий стали вопросы о характере технической рациональности, о структуре технического мышления, о соотношении философии техники с философией науки. Оригинальная концепция технического мышления была предложена американским философом X. Сколимовски. Естественнонаучное и техническое знание, утверждал Сколимовски в работе “Структура мышления в технике”, относятся к разным типам реальности. Естественнонаучное мышление направлено на поиск истины, оно стремится к постижению реальности и с этой целью создает все более глубокие теории. Техническое мышление не может обойтись без результатов естественнонаучного мышления, т.е. без знания о том, какова данная нам реальность. Однако техническое знание не есть лишь приложение естественных наук. Определяющей чертой технического мышления является его направленность на создание новой реальности в соответствии с человеческими замыслами. Прогресс технического знания проявляется именно в его способности обеспечивать производство все большего количества и все более разнообразных и совершенных технических объектов (артефакты, произведенные человеком для выполнения некоторых функций) со все более интересными чертами и все более эффективным образом. Допуская, что технический прогресс невозможен без научного и наоборот, Сколимовски, тем не менее, настаивает на несводимости одного к другому. Если грандиозное техническое усовершенствование не сопровождается никаким ростом знания в чистой науке, оно означает шаг в техническом прогрессе. С другой стороны, для чистой науки не важно, используется данное открытие или нет; для нее имеет значение, насколько данное открытие увеличивает наше знание, какой вклад вносит оно в постижение мира. Прогресс науки Сколимовски трактует в духе К. Поппера как непрерывное усовершенствование научных теорий и постоянное расширение ресурсов науки. Более совершенные научные теории отличаются от своих предшественниц большей простотой, или большей общностью, или большей детальностью, или всеми перечисленными качествами одновременно. Что касается создания более совершенных технических объектов, то его показателями могут быть такие характеристики, как большая прочность создаваемых объектов (в сравнении с той, которую имеют их предшественники), или большая надежность, или большая чувствительность (если для объекта существенно быть чувствительным), или большая скорость в выполнении функций (если функции данного объекта должны выполняться быстро), или сочетание вышеназванного. Кроме того, технический прогресс осуществляется за счет сокращения времени, необходимого для производства данного объекта, или благодаря сокращению затрат на его производство.

Сколимовски считает, что в каждой области технического знания имеется ключевая категория, определяющая специфику мышления в данной области. Например, в геодезии это точность измерения, в гражданском строительстве – прочность, в машиностроении – производительность. Выделение подобного рода ключевых категорий не означает, что только они определяют развитие техники. Сколимовски подчеркивает, что собственно технические элементы часто рассматриваются в более широких экономических рамках (и притом большое значение могут приобретать эстетические и потребительские качества технических объектов), что усложняет техническую типологию и затрудняет анализ с точки зрения чисто технических категорий. Однако задача философа техники – справляться с такими трудностями, а не избегать их. Структура техники гораздо более сложна, чем готов допустить методолог науки, однако осознание этой сложности и предоставление технике методологической автономии является, по мнению Сколимовски, необходимым условием развития философии техники.

Социально-антропологическому содержанию техники посвящена серия работ французского социолога и философа Ф. Эллюля (1912-1994), в том числе его книги “Техника” (1962), “Техническая система” (1977), “Технологический блеф” (1988). Еще в 50-е годы Эллюль предложил собственный взгляд на Технику (с большой буквы) как на новую среду существования человека, заменившую прежнюю среду – природу. В такой ситуации, считает французский философ, следует говорить не столько о влиянии Техники на экономику, политику или культуру, сколько о том, что политика, экономика и культура находятся в Технике, – а это изменяет все прежние социальные понятия. Основываясь на широком понимании техники (которое включает
и организационную, и психологическую технику), он утверждал, что сознание современного человека находится во власти технических ценностей, а прогресс и счастье людей мыслятся как достижимые благодаря Технике. Человек больше не является мастером в мире инструментов, утверждает Эллюль. Никто не может выбирать ценности, чтобы дать Технике обоснование или владеть ею. Этого не могут сделать философы, поскольку им не доверяют ни техники, ни масса. Но Техникой не владеют и техники, поскольку все, что они могут делать, – это применять свое техническое знание и мастерство, помогая Технике в ее совершенствовании. Ученые слишком специализированы, далеки от общих идей и так же удалены от дел, как и философы. Политики
в демократических обществах подчинены желаниям его частей, заинтересованных, прежде всего,
в счастье и благополучии, которое, как они думают, им обеспечит Техника. Что касается отдель-ных индивидов, то их усилия слишком слабы для решения универсальной проблемы техники.

Тем не менее, считает Эллюль, необходимо исследовать условия возможного решения проблем, связанных с техникой. В любом случае, представляется, мы можем выдвинуть следующий тезис. Чем дальше продвигается технический прогресс, тем в большей степени проблемы управления этим прогрессом приобретают этический и духовный характер. В той степени, в какой человек выделяет себя из области материального, овладевает им и умножает средства эксплуатации материального, это перестает быть проблемой лишь человеческих возможностей и пределов и становится скорее проблемой знания о том, какой человек (или группа людей) будет использовать технические средства и какие моральные и духовные качества позволят делать это.

В книге “Технологический блеф” Эллюль демонстрирует пессимистический взгляд на технику. Этот взгляд связан не с несомой техникой чрезмерной рационализации жизни, а, напротив,
с абсурдностью техники. Эллюль отмечает, что до недавнего времени техническую экспансию можно было представить как модель рациональности, строгости, эффективности, точности, не имеющую в себе ничего абсурдного и противостоящую философии абсурда. Однако развитые за последние десять лет технические средства (в основном в секторе информатики, телематики) привели к абсурду, производят, требуют абсурдного поведения со стороны человека и ставят нас
в абсурдные ситуации с точки зрения экономики.

Эллюль считает абсурдным чрезмерно принудительный порядок технического роста, когда производится то, в чем нет никакой нужды, что не соответствует никакой пользе, производится потому, что имеется техническая возможность сделать это. Что касается современных коммуника-ционных средств, то они, считает Эллюль, служат в значительной степени для передачи “баналь-ностей и пустоты”, поскольку невозможно найти столько интересного, чтобы заполнить все информационные мощности. Однако технические возможности имеются, и их нужно использовать.

Немецко-американский философ техники Г. Йонас считает, что характерной чертой современ-ной цивилизации является отсутствие точки технического насыщения. Если классические цивили-зации прошлого сравнительно рано достигали точки технического насыщения, после чего инстру-менты, технология и цели оставались, по существу, теми же самыми в течение весьма долгого времени, то ни одна из областей современной техники не стремится к точке насыщения, где установилось бы равновесие средств и целей. Напротив, новые средства ведут к новым шагам во всех направлениях, при этом и сами цели становятся подвижными. Новые технологии могут предлагать, создавать и даже навязывать новые цели, о которых раньше никто не помышлял, – просто предлагать их в качестве осуществимых. Йонас утверждает, что техническое изобретение порождает цели, которые затем включаются в социально-экономическую диету, осознаются как жизненная необходимость и ставят перед техникой задачи дальнейшего совершенствования средств для их реализации. Современная техника в отличие от традиционной, считает Йонас, есть предприятие, а не владение, процесс, а не состояние, динамичное наступление, а не совокупность орудий и навыков. Вдобавок к порождению новых целей просто через изобретение средств техника как великое предприятие стремится установить самое себя в качестве трансцендентной цели. В с вязи с этим особое значение приобретает этическая проблематика. В книге “Принцип ответственности” (1979) Йонас рассматривает ответственность в качестве центральной этической проблемы, связанной с развитием современной техники.


МИР ГЛОБАЛЬНЫХ ПРОБЛЕМ

Современная эпоха поставила перед обществом новые проблемы, требующие философского осмысления. Среди них – так называемые глобальные проблемы. Само название этих проблем произошло от французского слова global – всеобщий и от латинского globus (terrae) – земной шар. Глобальные проблемы – совокупность насущных проблем человечества, от решения которых зависит социальный прогресс и сохранение цивилизации.


Глобальные проблемы и глобалистика

В философских энциклопедических изданиях указывается, что этот термин (“глобальные проблемы”) стал широко использоваться с 60-х годов для обозначения целого комплекса наиболее острых общечеловеческих проблем, рассматриваемых в планетарном масштабе. К их числу
в первую очередь относят: предотвращение мировой термоядерной войны и обеспечение мирных условий для развития всех народов; преодоление возрастающего контраста в экономическом уровне и доходах на душу населения между развитыми и развивающимися странами путем ликвидации отсталости последних, а также устранение голода, нищеты и неграмотности на земном шаре; прекращение стремительного роста населения (демографического взрыва
в развивающихся странах) и устранение опасности депопуляции в развитых странах; предотв-ращение катастрофического антропогенного загрязнения окружающей среды, в том числе атмосферы, Мирового океана и т.д.; обеспечение дальнейшего экономического развития челове-чества необходимыми природными ресурсами, как возобновляемыми, так и невозобновляемыми, включая продовольствие, промышленное сырье и источники энергии; предотвращение непосредственных и отдаленных отрицательных последствий научно-технической революции.
В настоящее время глобальный характер приобретают также проблемы здравоохранения (например, угроза пандемии СПИДа), международной преступности (в особенности терроризма
и наркомафии), образования и воспитания подрастающего поколения, сохранения социальных
и культурных ценностей, приобщения населения планетарному экологическому сознанию, преодоления национального и социального эгоизма.

Как отмечает Э.А. Араб-оглы, глобальные проблемы, которые в той или иной мере существовали и прежде как локальные и региональные противоречия, приобрели в последние десятилетия планетарный характер вследствие резкого обострения неравномерности социально-экономического и научно-технического прогресса, а также возрастающего процесса интерна-ционализации всей общественной деятельности и связанной с этим интеграции человечества. Угрожающий характер глобальных проблем во многом связан с колоссально возросшими средствами воздействия человечества на окружающий мир и огромным размахом (масштабом) его хозяйственной деятельности, который стал сопоставим с геологическими и другими планетар-ными естественными процессами.

В настоящее время стал широко использоваться термин “глобалистика”, тесно связанный
с глобальными проблемами. Глобалистика – совокупность научных исследований, направленных на выявление сущности глобальных проблем или проблем, затрагивающих интересы человечества в целом и каждого отдельного человека, и поиск путей их преодоления. В более широком смысле термин употребляется для обозначения междисциплинарной области философских, политологи-ческих, социальных и культурологических исследований различных аспектов глобальных проблем, включая полученные результаты, а также практическую деятельность по их реализации как на уровне отдельных государств, так и в международном масштабе. К философскому аспекту глобалистики относятся вопросы общемировоззренческого характера (смысла жизни, систем-ности, детерминизма, соотношения необходимости и случайности и т.п.), гносеологические вопросы (как, например, вопросы истины и лжи в случае информированности населения
о чернобыльской трагедии), вопросы этики (касающиеся ответственности, этики ученых или политиков и т.д.), вопросы социальной философии (о критериях социального прогресса, о мате-риальной основе развития общества и т.д.). Разработка философского аспекта глобалистики может составить в будущем одну из самостоятельных дисциплин в рамках философии, подобно тому, как таковыми стали философские проблемы физики или, допустим, философские проблемы теоретической медицины. Изучение глобальных проблем ведет, с одной стороны, к росту информации внутри самой глобалистики, с другой – к расширению проблематики и углублению понимания категорий собственно философского знания. Глобалистика в наше время становится одним из важнейших источников расширения представлений о действительности в социальной философии.

В глобалистике принято выделять три группы основных глобальных проблем: проблемы межгосударственного характера (интерсоциальные проблемы), экологические проблемы, демогра-фические проблемы (выживание, здоровье, образование).

Обратимся к некоторым фактам, свидетельствующим о глобальности и значимости указанных проблем. В первой группе находятся войны и угроза мировой термоядерной войны. В.С. Барулин приводит следующие данные. С 3500 года до н.э. лишь 292 года человечество жило без войны.
В остальное время было 14 530 войн. Разные это были войны по своим масштабам и длительности. Но бесспорно, что в XX веке социальная масштабность войн поднялась на порядок выше, они захватили целые континенты, десятки стран, миллионы людей. В Первой мировой войне участвовало 38 государств, во Второй мировой войне – 61 государство, 80% всего населения Земли. Многие локальные войны этого столетия тяготели к перерастанию в мировые конфликты (например, американская война во Вьетнаме). Всегда и везде войны выступали как трагедия человечества, они были связаны с человеческими жертвами. В XVII веке в войнах погибло
3,3 млн человек, в XVIII веке – 5,5 млн, в XIX – 16 млн человек. В XX столетии только Первая
и Вторая мировые войны стоили человечеству 60 млн человеческих жизней (из них в СССР, по официальным данным, – 27 млн человек). Среди потерь стремительно возрастает количество жертв из числа мирных жителей. Если в Первой мировой войне военных погибло в 20 раз больше, чем мирных жителей, то во Второй их число сравнялось. В войне в Корее (1950-1953) было
5-кратное превышение гибели гражданского населения над потерями военных. Вьетнамская война ознаменовалась уже 20-кратным превышением. Согласно некоторым источникам, в наше время накопилось огромное количество ядерных боеприпасов, само хранение которых представляет угрозу человечеству. На каждого жителя планеты приходится около трех с половиной тонн ядерной взрывчатки. Этим количеством можно 15 раз уничтожить все живое на Земле. На планете функционируют более четырехсот АЭС, являющихся потенциальной угрозой существованию человеческой цивилизации. В ряде стран разрабатываются новые виды оружия: лучевого, инфразвукового, генетического, психотропного и т.п. В атомной войне, если она разразится, человечеству в целом грозит гибель. Если даже кто-то и выживет в атомном пожаре, то его потомки все равно будут обречены. Приведенный материал показывает, сколь опасно допущение войн, даже локальных, в современную эпоху. Из этого следует также необходимость для лидеров стран, имеющих атомное оружие, иметь благоразумие и принимать срочные, неотложные меры по недопущению военных конфликтов и снижению порога ядерного противостояния. В такой войне, если амбиции одержат верх, уже не будет ни победителей, ни побежденных.

Среди группы проблем, отмеченных выше в качестве первых, значится и такая, как возрастающий контраст в экономическом уровне и доходах на душу населения между развитыми и развивающимися странами, а также наличие голода и нищеты населения в отсталых странах.

Несмотря на то, что развивающиеся страны являются аграрными, они не в силах прокормить себя. В этих странах ежегодно свыше 500 млн человек страдают от недоедания; 1,5 млрд лишены элементарной медицинской помощи. Свыше 100 млн человек – бездомные, а 23% всего населения Земли абсолютно бедны по меркам западных стран. В ряде развивающихся стран показатели средней продолжительности жизни очень низкие: в Эфиопии – 41 год, Афганистане – 40,5, Индонезии – 50, Индии – 51,5 и т.д., между тем как в развитых странах они достигают 75-76 лет. Причины столь бедственного положения слабо развитых стран уходят корнями в существование многовековой колониальной системы, господства западных стран над этими территориями, безжалостного расхищения их природных богатств, однобокого развития хозяйства и т.д. (Все эти факторы значительно превышают те крохи прогресса, что были привнесены в эти страны, – некоторые элементы культуры, строительство промышленных предприятий, железных дорог.)
В настоящее время западные страны во главе с США пытаются придать процессу глобализации то направление, которое отвечает их экономическим и геостратегическим интересам, т.е. меньшинст-во диктует большинству человечества определенные условия жизни. Согласно новой концепции открытого общества, проблему выбора решают не политический строй, интеллектуальный потенциал и природные ресурсы тех или иных стран, а законы рынка, по которым выживают лишь наиболее приспособленные (сравните с естественным отбором по Дарвину). Известный философ
и социолог А.С. Панарин констатирует, что воспеваемый либеральными адептами открытого общества глобальный мир стал на глазах превращаться в систему глобального геноцида.

Из второй группы глобальных проблем следует назвать истощение природных ресурсов, энергетический кризис, разрушение биосферы, деградацию окружающей среды. История развития обществ за последние столетия показывает, что активно преобразующая деятельность человека по отношению к природе отозвалась ему не только благами жизни (в ряде стран), но и резким ухудшением всей (для всех стран Земли) окружающей среды, ее истощением, дошедшим на рубеже двух тысячелетий до катастрофического положения.

Быстрыми темпами идет исчезновение природных запасов нефти, газа, каменного угля, железной руды и других полезных ископаемых. Эгоистическое потребительство пришло в нераз-решимое противоречие с механизмами природного самовосстановления; возникла реальная опасность полного исчерпания природных ресурсов в ближайшие несколько десятков лет. Некомпенсируемый характер носит все ускоряющаяся вырубка и гибель лесов, в том числе
в России, Канаде, Бразилии и других странах. За последние 500 лет было истреблено 2/3 покры-вающих Землю лесов, ныне они уничтожаются со скоростью 50 гектаров в минуту – при таких темпах они исчезнут с лица Земли через три-четыре десятилетия.

Современное производство, взяв от природы 100 единиц вещества, использует только 3-4,
а 96-97 единиц выбрасывает в природу в виде отходов, загрязняя биосферу. Развитые страны потребляют 75% добываемых ресурсов и выбрасывают в атмосферу 60% углекислого газа. Коэффициент давления с их стороны на природную среду (при среднеглобальном, принимаемом за единицу) равен 5, а весь остальной мир имеет коэффициент 0,6. В США ежегодно выбрасы-вается в атмосферу более 260 млн тонн вредных веществ – это около половины мировых выбросов. Велики они и в других странах – Германии, Франции, Великобритании, Японии,
а также и в России. Увеличение вокруг Земли прослойки углекислого газа ведет к потеплению климата (так называемому парниковому эффекту), что способствует в одних регионах появлению засушливых районов, в других – затоплению прибрежных земель и городов. Использование фреона в производстве и бытовой технике способствует появлению озоновых дыр, что увели-чивает ультрафиолетовую радиацию, которая вместе с отходами производства, особенно химичес-кой и атомной промышленности, ведет к повышенной заболеваемости людей и отрицательно влияет на их наследственность. Факты свидетельствуют, что эти же причины ведут к росту в мире сердечнососудистых, онкологических, психических болезней, заболеваний СПИДом и т.п. Появи-лись сведения и о состоянии температуры Мирового океана. Еще лет сорок-пятьдесят тому назад считалось, что повышение его температуры только на 2° приведет к таянию льда на Северном Ледовитом океане, в Антарктиде и затоплению значительной части суши в Северном и Южном полушариях и к миграции огромной массы населения в сторону экватора. Каковы будут социаль-ные последствия всего этого – нетрудно представить. Специально проведенные анализы последних десятилетий показали, что к началу этого столетия вода в Мировом океане уже потеплела на 1%.

Многие исследователи экологического кризиса обнаруживают, что по крайней мере эта
(да и первая) глобальная проблема целиком лежит на совести руководства и правящих общественных групп индустриально развитых стран. Правящими кругами выработана (и широко распространяется) модель социального развития, которая преследует цель оправдать их действия, ведущие к углублению экологического кризиса. Российские ученые А.В. Иванов, И.В. Фотиева
и М.Ю. Шишин указывают на следующие мировоззренческие установки (или составляющие ее части, стереотипы), которые образуют эту новейшую модель объяснения причин экологического кризиса; они раскрывают в этой модели также неясные, скрытые причины дезинформации. Вот эти составные элементы данной модели: взгляд на европейскую культуру как на безусловную вершину мировой истории, а на западные ценности (демократия, рынок, правовое государство) – как на ценности общечеловеческого характера; культ научно-технического прогресса в их странах; бытие в социальном линейном времени, практически полностью игнорирующем биосферно-космические циклы, ритмы и зависимости; взгляд на природу как на безликую окружающую среду, подлежащую только использованию, переделыванию и подчинению интересам человека; последовательный индивидуализм гражданского общества, только отчасти сдерживаемый демократически-правовыми институтами; меркантилистский культ абстрактного производи-тельного труда ради получения прибыли и денег как универсального мерила экономической эффективности производства; богатство и социальная карьера как критерии жизненного успеха; промышленная буржуазия и финансовая олигархия как господствующие социальные слои; приоритет опосредованных связей (правовых и экономических) перед непосредственными (семейными, дружескими, любовными, духовными) связями между людьми. Именно эта модель служит духовным, или идеологическим, основанием того экологического кризиса, который (явно или неявно) допускается лидерами и социальными группами индустриально развитых стран. Это есть модель, атрибуты которой выражают суть техногенно-потребительской цивилизации. Но данную модель надо признать тупиковой, и сама жизнь общества, углубление экологического кризиса это доказывают.


Глобализация

Следует отметить, что с понятием “глобальная проблема” тесно связано понятие “глобали-зация”. Глобализация включает в себя и глобальные проблемы. Но помимо этого “глобализация” означает интеграцию многого в единое (растущая взаимозависимость элементов и систем)
и достижение устойчивого, высокоэффективного развития. К сожалению, в глобализационном процессе за последнее столетие все более значительными стали негативные стороны и возникли новые моменты, связанные с регрессом и деградацией. В конце XX века глобализация стала силой, угрожающей человеку, разрушающей его как субъекта истории. Многие исследователи считают главной причиной этого процесса изменение характера тех ценностей, которые пытаются глобализировать страны, выступающие лидерами глобализации. Это ценности либерализма, индустриализма рынка.

Глобализация этих ценностей происходит зачастую не естественно, осознанно, а искусствен-но с применением экономического и даже военного воздействия индустриально развитых стран. Западная цивилизация формирует человека рационального, но безразличного к традиционным духовным ценностям. Центром этих ценностей выступает обладание. Быть – значит иметь. Утратив духовную вертикаль бытия, человечество стало заложником горизонтально-телесной множественности, где жажда новых чувственных удовольствий и удовлетворяющих их товаров растет по гиперболе. В синергетике это называется “режим с обострением”, когда система становится абсолютно нестабильной и непредсказуемой в своем поведении. Падает, регрессирует и нравственность – процесс, активно поддерживаемый пропагандой насилия и стяжательства
в средствах массовой информации. Происходит регресс в человеческих отношениях – упадок извечных моральных ценностей, утрата веры в справедливость и будущее, ощущение нестабиль-ности в обществе, семье и в индивидуальной судьбе человека. Усиливаются пороки и противо-речия в обществе – неравенство, социальная несправедливость, коррупция, бесправие, развитие мафиозных структур, алкоголизм, наркомания, проституция и т.д. В большинстве государств мира отсутствует возможность равного доступа молодежи к образованию. В современном обществе уровень образования не соответствует возможности полноценно жить и работать.

Имеется еще один важный вопрос, который входит в проблематику глобалистики и которого мы уже частично касались, говоря о материальных факторах развития общества, – вопрос
о народонаселении. Суть его в том, что бурный рост народонаселения нашей планеты, особенно
в XX веке, происходит на фоне ограниченности (и постоянного убывания) продовольственных, сырьевых, энергетических ресурсов в экономически слабых странах, что порождает голод, болезни, социальные конфликты. О быстром росте народонаселения свидетельствуют следующие факты. Если 15 тыс. лет назад на нашей планете жило 3 млн человек, а к началу нашей эры 170 млн, то
к началу 1000 года – 265 млн, к 1500 году – 425 млн, к 1800 году – 905 млн Первый миллиард людей был достигнут в 1820 году, второй – уже в 1927, третий – в 1959, четвертый –
в 1974, пятый – в 1986, шестой – в 1999. Ежегодно на планете появляется около
100 млн человек. Ожидается, что в 2100 году на Земле будут жить 10-11 млрд человек.

Следует отметить, что рост народонаселения идет неравномерно и преимущественно за счет слаборазвитых стран. В экономически развитых странах прирост населения либо минимален, либо отсутствует. В России в конце XX века смертность на 1 млн в год превышала рождаемость,
т.е. население убывало.

В большом комплексе глобальных проблем особняком стоит новая проблема XXI века, выросшая из локальных проблем, – международный терроризм. Терроризм – особая, жестокая форма насилия, в первую очередь политического. Он является продолжением экстремизма, радикализма и фанатизма. В современных условиях мы имеем не только отдельные акты терроризма, совершаемые одиночками или небольшой группой людей против одного человека, группы людей, но и специально организованную террористическую деятельность целых экстремальных организаций (а иногда и руководства отдельных государств). Усложняется
и ужесточается характер терроризма, усиливается его антигуманность. Террористический акт против США 11 сентября 2001 года показал: терроризм становится силой международного харак-тера. В России также имеются различные формы античеловеческого и антигосударственного террора: угон самолетов, взятие заложников, акты геноцида в межнациональных и межкон-фессиональных конфликтах. Причины роста терроризма заключаются, прежде всего, в нарастании кризисных явлений в экономике стран, порождающих безработицу, в ослаблении право-охранительных функций государства, стремлении к сепаратизму. Далеко не последнюю роль
в появлении стремления к терроризму играет неурегулированность политических отношений между народами и несправедливость (подлинная или мнимая), допускаемая в чем-то крупным государством по отношению к народности, в него входящей (пример – Великобритания
и Ирландия, Франция и Алжир в недавнем прошлом).

Необходимо принятие соответствующих законодательств на уровне отдельных, по существу федеративных государств и новых, более действенных законодательных актов Организации Объединенных Наций.


Пути решения глобальных проблем

Мы познакомились лишь с некоторыми глобальными проблемами и причинами, их порож-дающими. Уже этот короткий обзор показывает угрожающе негативный характерследствий, и не только для духовного развития человека и человеческой цивилизации, но и для самого существования человека.

Создается мрачная, почти безысходная картина.

Однако наиболее дальновидные ученые и политики стремятся, во-первых, уяснить себе сущность и последствия глобальных проблем, во-вторых, предпринять действенные меры (или хотя бы разработать эффективную программу) по их частичному (если не тотальному) устранению. Многие страны Западной Европы, а также США, Япония, Россия и др. оказывают реальную, хотя и еще недостаточную помощь слаборазвитым регионам в их промышленном, аграрном и культурном развитии. Особенно это касается помощи в борьбе с болезнями, нищетой, стихийными бедствиями, урегулирования политических и военных конфликтов. Иногда, правда, такая помощь оказывается малосущественной, а нередко ее считают даже вредной и опасной. Самое же главное то, что такая помощь очень мало способствует действительному преодолению негативных последствий научно-технического прогресса, в особенности ухудшению природной среды. Проблемы остаются проблемами, и их нужно решать общими усилиями передовых индустриально развитых стран. Большую роль в этом деле призваны сыграть ученые, и кое-что
в этом плане уже проводится в жизнь.

Научное осмысление глобальных проблем происходило уже в 60-х годах: был организован Институт проблем будущего (Вена, 1965), создан международный фонд “Человечество в 2000 году” (Нидерланды, 1965), возникло Общество по изучению будущего мира (Вашингтон, 1966)
и т.п. Большое значение имело создание в 1968 году неправительственной международной организации “Римский клуб”, его главой стал А. Печчеи. Широкую известность получили доклады Римского клуба – “Пределы роста” (1972), “Человечество на перепутье” (1974), “Пересмотр международного порядка” (1974), “За пределами века расточительства” (1976) и др. Эта организация, объединившая естественников, экономистов, социологов и представителей других специальностей (в Римский клуб вошли Д. Медоуз, М. Месарович, А. Кинг, Я. Тинберген и др.) поставила основной целью привлечение внимания мировой общественности к глобальным проблемам и к поискам путей их преодоления. По замыслу А. Печчеи, Римский, клуб должен был привлечь внимание мировой общественности к долговременным и обостряющимся проблемам человечества. Это была совокупность социальных, психологических, экономических, технических и политических проблем, к которым он относил перенаселение и бесконтрольное увеличение численности жителей Земли, расслоение общества, социальную несправедливость и голод, безработицу, инфляцию, энергетический кризис, истощение природных ресурсов, деградацию внешней среды, диспропорции в международной торговле и финансах, неграмотность и устарев-шую систему образования, упадок моральных ценностей и утрату веры, а также непонимание этих проблем и их взаимосвязи.

Цель Римского клуба (или ассоциации) по его уставу – содействовать пониманию проблем современного общества, рассматриваемых в их совокупности. Необходимо, говорится в уставе, укреплять осознание того, что этот комплекс проблем, выходящих за политические, расовые или экономические рамки, представляет собой угрозу для всех народов, и нужно не бояться их решения, мобилизуя многонациональные человеческие и материальные ресурсы; распрост-ранять результаты исследований среди общественности, в научных, политических кругах, среди интеллигенции, для оказания возможного влияния на ведение дел в мире в направлении более рациональном и гуманном. Трудно переоценить значение деятельности Римского клуба, его фундаментальных докладов и отчетов. Он, бесспорно, сделал много полезного для достижения своей цели.

Мы не имеем возможности охватить все направления деятельности научного сообщества, как и многих организаций по борьбе с причинами, порождающими и углубляющими глобальные проблемы. Отметим лишь деятельность ООН, в частности, ЮНЕСКО. Генеральная конференция ЮНЕСКО (1970) приняла решение об организации специальной международной программы “Человек и биосфера”; международный Координационный совет стал координировать исследова-ния и определять их направления по 14 проектам. В 1972 году в Стокгольме состоялась Конференция ООН по проблемам окружающей среды; по результатам конференции Генеральная Ассамблея ООН приняла Программу ООН по окружающей среде со штаб-квартирой в столице Кении Найроби. В 1982 году Генеральная Ассамблея ООН приняла подготовленную Международ-ным союзом охраны природы Всемирную хартию охраны природы.

Помимо этих и многих других организаций, имеющих целью борьбу с причинами, порождающими и углубляющими негативные следствия глобальных проблем, активную борьбу
с ними ведет общественное движение (в ряде стран выступающее даже как партия) – движение “зеленых”.

Несомненно, все глобальные проблемы находятся в тесной взаимозависимости. Проблемы войны и мира, например, связаны с появлением ядерного оружия, его испытанием в атмосфере
и под землей; эти атомные взрывы повлекли и серьезные изменения в окружающей природной среде, что, в свою очередь, явилось причиной роста злокачественных опухолей и лейкемии
и соответственно увеличило смертность населения.

В оценке и понимании сути глобальных проблем значительную помощь может оказать философия. Философский подход предполагает рассмотрение глобальных проблем в их единстве, целостности и взаимосвязи, дает возможность выделить общую тенденцию их изменения. Применение мировоззренческой и методологической функции философии в изучении глобальных проблем способствует правильной постановке этих вопросов, а рассмотрение их в историческом контексте способствует их пониманию как закономерного явления, органически связанного
с развитием общества. Философия, рассматривая вопросы смысла жизни человека, разрабатывая категории “природа”, “общество”, “прогресс”, исследуя проблему ценностей и т.д., сосредо-точивает внимание на гуманистических аспектах глобальных проблем. Обеспечивая комплексный, системный подход, интеграцию научных исследований в области глобальных проблем, философия, тем самым, способна повысить эффективность поиска их решения как в научном, так
и в социально-политическом аспектах.

Решение глобальных проблем – задача чрезвычайной важности и сложности, и пока нельзя сказать с уверенностью, что пути их преодоления найдены. Коль проблемы являются глобальными, всеобщими, необходимой является консолидация международных сил в решении самых острых вопросов, согласованность действий, их скоординированность. Возможно ли это,
и на какой основе? Эти вопросы решает сейчас общественная мысль, в том числе философия. Необходимо, чтобы общечеловеческие интересы – предотвращение ядерной войны, смягчение экологического кризиса, пополнение ресурсов – преобладали над частными экономическими
и политическими выгодами отдельных стран, корпораций и партий. Подготовленный в рамках Программы развития ООН доклад “Человеческий аспект развития – 1999” констатирует, что “глобализирующийся мир нуждается в новых институтах для решения проблем, которые страны
в одиночку решить не могут”. Было предложено создание Совета экономической безопасности
и некоторых других организаций.

Широко обсуждается выработанная мировым научным философским сообществом концепция устойчивого развития, опирающаяся на те ориентиры общественного развития, при которых поддерживался бы устойчивый баланс во взаимоотношениях общества с природой не только
в отдельных регионах, но и на всей планете. Глобальные проблемы требуют соблюдения определенных нравственных норм, позволяющих соотнести все возрастающие потребности человека с возможностями планеты их удовлетворить. Различные авторы предлагают свои направления и элементы экологической политики. Так, отдельные ученые выдвигают три главных направления природоохранной деятельности: ограничительная стратегия природоохранной деятельности (ограничение развития производства и соответственно потребления); стратегия оптимизации природоохранной деятельности (нахождение оптимального уровня взаимодействия общества и природы); стратегия замкнутых циклов производства. Обосновывается также положение о том, что рациональная экология должна включать в себя экологизацию промышленности и охрану неповрежденных территорий; сохранение материальных потребностей; переориентацию потребностей по вертикальному духовному вектору.

Многие исследователи связывают преодоление глобальных проблем со сменой идейных установок, преодоление старой модели развития стран с формированием и укреплением
в массовом сознании новой этики, с гуманизацией культуры, с новым гуманизмом. Отсюда – проблема ценностей, поиск новых ценностных приоритетов в сознании людей. Следует всемерно поддержать ученых, заявляющих, что в наше время необходимо радикальное изменение ценностных установок современного человечества. В центр политики государств должны быть поставлены интересы человека и человечества в целом.

Ряд ученых справедливо считают, что необходим переход всего земного сообщества от тупикового техногенно-потребительского к новому – духовно-экологическому, или ноосферному типу цивилизационного существования (тип цивилизационнго существования, при котором научно-технический прогресс, производство материальных товаров и услуг, политические
и финансово-экономические интересы являются не целью, а средством гармонизации отношений между обществом и природой, подспорьем для утверждения высших идеалов человеческого существования: бесконечного познания, всестороннего творческого развития и нравственного совершенствования).

Судьбы мира зависят в конечном итоге от вопросов духовного порядка. Без соответствующих человеческих качеств, без глобальной ответственности каждого человека невозможно решение ни одной из глобальных проблем. Будем надеяться, что главным богатством всех стран в XXI веке станут не накопленное материально-техническое богатство и не финансовое благополучие (хотя это тоже важно, особенно для экономически отсталых стран), а сохраненные ресурсы природы
и культурно-образовательный уровень людей, живущих в гармонии с этой природой. Вполне вероятно, что формирование нового – информационного – мирового сообщества, имеющего гуманные цели, станет той магистралью развития человечества, которая приведет его к решению
и устранению главных глобальных проблем.


Биологическое и социальное в человеке

Одной из важнейших философских проблем, связанных с человеком, является проблема соотношения природного и социального в его историческом и индивидуальном развитии. Кроме учения Ч. Дарвина и его последователей о происхождении человека естественным путем, рели-гиозных концепций о божественном акте сотворения человека существуют гипотезы о внеземном происхождении жизни, хотя пока нет достоверных научных данных, подтверждающих это предположение (как нет, между прочим, и достоверных данных о возникновении жизни на Земле). Несомненно, однако, что социоантропогенез связан с тем, что предчеловек в процессе трудовой деятельности естественным образом изменялся, приспосабливалс к примитивным орудиям труда, формировал свои язык и речь, предназ-наченные, прежде всего для общения; язык стал также средством проникновения в сущность вещей и процессов, он фиксировал в себе существенные связи и отношения, знание которых позволило ему не только лучше, чем животным, приспосабливаться к среде, но и в известной мере приспосабливать окружающий мир к своим нуждам и интересам. К важным этапам на пути становления человека относятся приобщение его к огню, возникновение навыков вызывания огня, а также приручение некоторых видов животных, увеличившее его силы в отношениях с природой. Окончательно сформировавшийся человек (человек разумный – homo sapiens) уже обладал всеми биологическими и социальными качествами, необходимыми для осуществления своего общественно-исторического развития.

В вопросе о природе человека сложились две позиции: биологизаторская и социоло-гизаторская. Социологизаторские трактовки распространились особенно широко среди сторонников марксистской философии на основе своеобразной интерпретации тезиса К. Маркса
о человеке как совокупности общественных отношений. Правда, среди приверженцев марксизма немало и таких философов и социологов, которые считают, что в данном случае К. Маркс имел
в виду понятие “человек” как “общество”, а личность человека считал особым продуктом социальных общественных отношений. Однако первая трактовка стала преобладающей. Считалось, что никаких особых биолого-генетических задатков индивидуум не имеет, что не только личность социальна, но социальна также вся биолого-физиологическая структура человека. На основании того, что имеется множество факторов социального порядка (техногенных, социогенных, семейно-бытовых и др.), порождающих заболевания, особенно на основе наличия инфекционных, травматических, венерологических и других болезней, утверждалось, будто внутренняя природа этих и всех других болезней социальна. Оппоненты такого социологизаторства справедливо указывали на несводимость всех этиологических факторов
к социальным (есть и непосредственно воздействующие факторы чисто химического, физического и биологического характера), а главное – что все патофизиологические процессы не социальны,
а сугубо биологичны (между тем, при развертывании туберкулезного процесса в легких человека значительная часть этиологических факторов оказывается социальной).

Общей чертой биологизаторских концепций является толкование сущности человека преимущественно с позиций биологии. Так, социал-дарвинисты полагают, что главным двигателем общественного развития являются борьба за существование и естественный отбор. Выживают только сильнейшие (иногда при этом употребляется понятие “сверхчеловек”), погибают, или должны погибать, якобы по Дарвину, все слабые и не приспособленные к среде. Расистские теории сводят сущность человека к расовым признакам, разделяя все расы на “высшие” и “низшие”; аристократические расы якобы должны господствовать над низшими
и управлять ими. Значительно влияние на Западе так называемой социобиологии (одним из ее основоположников является американский энтомолог Э.О. Уилсон). Ее представители стремятся объяснить социальные действия человека его биологическими и генетическими характеристиками, и видят ключ к пониманию человека в молекулярной генетике (они провозглашают генетический детерминизм). Изучая физический базис личности, американский биолог В. Моттрем абсолютизировал этот базис. В соответствии с данными генетики он указывал, что пол человека формируется хромосомами. Половые гармоны, в свою очередь, оказывают существенное влияние на характер человека. Более того, смысл бытия человека он видит в половой деятельности; его формула: “Пол определяет личность”. Особенности физического строения отдельных личностей, по Моттрему, детерминируют также ход человеческой истории. Он заявлял некоторое время тому назад буквально следующее: мы не знаем, насколько личность царевича Алексея была сформирован гемофилией, но знаем, что это обстоятельство привело к потерям русских в Первой мировой войне, падению династии Романовых и возникновению СССР. Английский биолог Р. Докинс провозглашает универсальность эгоизма. Организм он рассматривает как колонию генов,
а основным свойством организма (или колонии генов) он считает эгоизм, выводимый из эгоизма генов. Все, что эволюционировало, утверждает он, должно быть эгоистичным. Если мы
и встречаем среди организмов проявления альтруизма, то альтруизм все равно оказывается подчиненным эгоизму. Хотя человек и уникален среди живого (в данном отношении), тем не менее, и его эволюция, как и развитие всей цивилизации, направляема “эгоистичным геном”.
В известной концепции “социоэтола” К. Лоренца на первый план выдвигается агрессивность человека. С его точки зрения, в генах человека, как и в генах животных, запрограммирована агрессивность. Эволюция видов выработала различные механизмы запрета, сдерживающие
у животных проявление агрессивности в отношении особей одного и того же вида. Но у человека
с развитием техники ликвидировано функциональное равновесие между агрессивным инстинктом и его запретительным ограничением. Современное военное дело с его безличными методами умерщвления, ведущегося с возрастающих дистанций, искореняет наше инстинктивное нежелание умерщвлять, поскольку устраняет факторы, стимулирующие запрет на убийство. Тот, кто сбрасывает бомбы с самолета, нажимая на соответствующие кнопки, не получает ровным счетом никакого сигнала, который бы позволил прочувствовать последствия своих действий. Возможность проявления агрессивности человека, таким образом, возрастает. Но К. Лоренц не склонен к пессимизму. Он полагает, что агрессивность можно свести к минимуму, противопоставив ей искусственные, культурные факторы; одним из таких факторов он считает международный спорт. (В концепции К. Лоренца имеется, безусловно, немало заслуживающих внимания наблюдений. Однако, в целом, его концепция сущности человека, как у В. Моттрема
и Р. Докинса, остается биологизаторской.).

Итак, мы видим, что в трактовке природы человека социологизаторская концепция абсолютизирует его социальную сторону (аспект), а биологизаторские концепции сводят его сущность к биологии, к инстинктам, к тем или иным свойствам генов. Человек – социо-биологическое существо. Как личность, он является, конечно, социологическим по самой своей сути. Только что родившийся ребенок представляет собой, конечно, биологическую материальную живую систему. Он не обладает еще мышлением и речью. Его физиологическая организация
(и особенно его генетическая организация) лишь располагает возможностями при определенных условиях реализовать эту способность к мышлению и речи. К таким условиям относится ближайшая социальная среда, в качестве которой выступают его родители, близкие родственники, общение с ними и другими людьми и т.п. Без социальных факторов, как мы уже отмечали выше, не может быть человека, во всяком случае, полноценного человека. На всем протяжении жизни
в человеке оказываются взаимопроникающими эти две его стороны – биологическая и социальная.

Рассмотрим взаимоотношения этих сторон на примере такой его важной способности, как творчество.

Творчество – процесс человеческой деятельности, создающий качественно новые материальные и духовные ценности. Оно характеризует человеческую личность в высшем ее проявлении; в творчестве человек выражает себя, находит в нем удовлетворение и смысл бытия. Творение идей или предметов происходит часто под влиянием социальной необходимости и для других людей, а не только для данной личности. Но творчество немыслимо без личности, физиолого-биологической и генетической организации индивидуума. Оно невозможно без органов чувств, без рассудочного мышления, связанного с материальном биологическим субстратом – головным мозгом. У значительной части гениальных, талантливых людей действует ген шизофрении, стимулирующий мозговую активность; он способен передаваться по наследству. Специалисты по творчеству полагают, что не у всех людей, обладающих этим геном, проявляются гениальные способности, и при его отсутствии возможен талант. Так или иначе, а его наличие увеличивает вероятность появления гениальных ученых или художников. Исследователи установили, например, что А. Эйнштейн был носителем гена шизофрении, который воздействовал положительно на его умственные способности; сам же он не страдал душевным заболеванием.
В то же время у его сына врачи диагностировали шизофрению; здесь ген шизофрении проявил себя негативно. Считается, что в общей массе населения ген шизофрении имеется у 5-6%; и если многие из них заболевают, то это надо признать за цену, уплачиваемую человечеством за высокую одаренность отдельных своих представителей. К биологическим факторам научного творчества относятся также ген алкоголизма, ген миопии (близорукости), склонность к подагре и другие, способные проявиться при определенных социальных условиях.

Биологическую основу творчество имеет и тогда, когда завершается интуитивный процесс
и на выходе результат оказывается лишь вероятностным. Без интуиции, как известно, нельзя обойтись в творческом процессе. Сама она связана с бессознательной сферой человеческой психики, на базе особого вещественного субстрата. Она далеко не всегда истина, чаще всего дает вероятностный (проблематичный) вывод. Но откуда появилась эта способность личности человека к вероятностным заключениям? Как полагают исследователи, она унаследована биологическим механизмом организма от предков человека, от животных, от их способности реагировать вероятностным образом на вероятностные (а не на однозначные и полные) факторы жизненной обстановки. В условиях социальной среды вероятностный характер интуиции снимается дискурсивным мышлением и практикой. А они, как мы видели выше, по существу своему социальны.

Социальными являются по своей сути и открытия в науке, несмотря на свою детерминированность биологическими и генетическими факторами, видимую случайность
и неповторимость. Так, личность и открытие Г. Менделя неповторимы, уникальны, но вместе
с тем известно, что точно такое же открытие совершили спустя несколько десятилетий Чермак, Корренс и де Фриз. Истории известны совпадения открытий Ч. Дарвина и Уоллеса, А. Пуанкаре
и А. Эйнштейна и др. Эти факты указывают на то, что случайность и биологическая обуслов-ленность открытий перекрываются в обществе определенной социальной необходимостью, формированием реальных социальных предпосылок научного творчества.

Итак, рассмотрение творчества отдельной личности приводит к выводу, что хотя в личности ведущую роль играет социальный фактор, она в своем генезисе и в детерминированности своих проявлений выступает как социально-природное образование. В то же время организм человека (индивидуума) в целом биологичен, хотя и находится под постоянным социальным воздействием. Как справедливо отмечает Л.П. Буева, человек – особое биологическое существо, способное выжить, сохранить и защитить свою жизнь, обеспечить физическое здоровье и нормальное функционирование за счет того, что его жизнь протекает в специфической среде, имеющей как бы три формы, три измерения. Этими составляющими специфическую “экологию человека” являются природа, социум и культура. Более того, вне социокультурных форм бытия невозможны не только человеческий образ жизни, но и само выживание и функционирование человеческого организма.
В силу этого все связи человека с миром его обитания и развития – структурные, функциональные, энергетические, информационные и возможные другие – предполагают изучение взаимодействия различных систем и законов, их регулирующих, – природных, социальных и культурных, причем все они историчны, изменяют свои формы и, следовательно, типы взаимодействия. Социальная среда, как и природная, задавала функциональную парадигму действия человека. Развитие социальных и технических систем деятельности побуждало организм к формированию специфических способностей, потребностей, мотиваций и стимулов, для реализации которых использовался и тренировался потенциал биологических возможностей.


Атрибуты человеческого бытия

Атрибуты человеческого бытия – главнейшие всеобщие свойства человеческого бытия.
К таковым относятся труд, творчество, любовь, свобода, ответственность. Сначала коснемся проблемы “свободы”.


Проблема свободы

Упрощенчески-материалистическое понимание свободы воли человека, связывающее его только с необходимостью, даже познанной, фактически лишает человека этой свободы. Французский философ П. Гольбах считал, что во всех своих поступках человек подчиняется необходимости, его свобода воли есть химера. По Бюхнеру, свобода – это свобода человека со связанными руками, свобода птицы в клетке. Действительно, если все однозначно необходимо, если нет случайностей, возможностей, если человек действует как автомат, то не останется места для свободы. Даже если человек познает необходимость чего-либо, то это познание тоже не меняет положения. Преступник, находящийся в тюрьме и познавший эту необходимость, не становится от этого свободным.

Имеется и другая трактовка свободы, противоположная первой. Свобода, считают, – это возможность поступать так, как хочется, свобода – это свобода воли. Екатерина Великая говорила: “Свобода – это когда никто не может меня заставить делать то, чего я не хочу”. В ее устах это звучит привлекательно, она уловила противоположность свободы не столько необходимости
(с ней-то справиться легче!), сколько принуждению.

Но как быть с абсолютной свободой, провозглашаемой некоторыми теоретиками-филосо-фами? Наличие такой свободы сомнительно.

В одной французской легенде рассказывается о суде над человеком, который, размахивая руками, нечаянно разбил нос другому человеку. Обвиняемый оправдывался тем, что его никто не может лишить свободы размахивать своими собственными руками. Судебное решение по этому поводу гласило: обвиняемый виновен, так как свобода размахивать руками одного человека кончается там, где начинается нос другого человека.

Свобода, как видим, может и не знать грани, отделяющей ее от ошибочных, а то и явно преступных действий человека. Свобода нередко вступает в конфликт с элементарными нормами жизни. Г. Димитров в свое время заявлял: “Фашизм и правовая система – две вещи совершенно несовместимые”: “Фашизм – это, по существу, произвол банды крупного капитала... Это режим правящей уголовщины”. Свобода и произвол для правящей уголовщины – для народа – произвол, террор.

Только что приведенная французская легенда демонстрирует элементарное явление: нет абсолютной свободы, свобода всегда относительна (и не только ввиду имеющихся тех или иных рамок для своего осуществления; она, как и в примере с фашизмом, имеет одну оценку в одной системе отсчета и другую оценку – в другой системе отсчета).

Представим, что индивид достиг максимальной или абсолютной свободы в мире. Став таким свободным, человек начнет понимать, что его свобода обернулась беспредельным одиночеством. “Бегство от свободы” – так называется книга американского философа Э. Фромма. Название хорошо передает настроение такого человека: “А зачем мне такая свобода?” Устранив все формы зависимости, индивид в конце концов остается наедине со своей индивидуальной “самостью”. Исчезает природа, общество... Исчезают многочисленные узы, которые хотя и ограничивали свободу человека, но зато делали его близким определенному кругу людей, связывали его
с определенными вещами. Человек свободен – это значит, он одинок.

Одной из наиболее разработанных концепций свободы является экзистенциальная концепция Н.А. Бердяева (см. его работы: “Философия свободы”, “Философия свободного духа”, “Дух
и реальность”, “О рабстве и свободе человека”, “Царство духа и царство кесаря” и др.). Он считает, что связь свободы с природной или социальной необходимостью лишает подлинную свободу всякого смысла. Материальный мир причинен, принудителен, а подлинная свобода безосновна. Свобода не есть только выбор возможности (такой выбор тоже принудителен), свобода есть творчество, созидание ранее не бывшего. Определение свободы как выбора, по
Н.А. Бердяеву, есть еще формальное определение свободы, это лишь один из моментов свободы. Реальная свобода есть внутренняя творческая энергия человека. Через свободу человек может творить совершенно новую жизнь – новую жизнь общества и мира. Н.А. Бердяев считает ошибочным понимание свободы как внутренней причинности: свобода находится вне причинных отношений. Причинные отношения находятся в объективированном мире феноменов. Свобода же есть прорыв в этом мире. Творчество, отмечает Н.А. Бердяев, не есть только придание более совершенной формы этому миру, оно есть освобождение от тяжести и рабства этого мира. Творчество предполагает материал мира, но в нем есть элемент “из ничего”, т.е. из свободы иного мира. Самое главное и самое таинственное, самое творчески новое идет не от “мира”, а от духа. Творческий акт человека не есть только перегруппировка и перераспределение материи мира и не есть только эманация, истечение первоматерии мира, не есть также лишь оформление материи
в смысле налагания на нее идеальных форм. В творческий акт человека, указывает Н.А. Бердяев, привносится новое, не бывшее, не заключенное в данном мире, прорывающееся из иного плана мира, не из вечно данных идеальных форм, а из свободы, не из темной свободы, а из просветительной свободы. Свобода неотрывна от творчества. Лишь свободный творит. Свобода
и творчество, полагает Н.А. Бердяев, говорят о том, что человек не только природное существо, но и сверхприродное. Человек – свободный, сверхприродный дух, микрокосм. Свобода есть мощь творить из ничего, мощь духа творить не из природного мира, а из себя. Свобода в положительном своем выражении и утверждении и есть творчество.

В концепции свободы Н.А. Бердяева ценным является обоснование того, что подлинная, действительная свобода есть, прежде всего, творчество. И какой бы момент свободы мы ни имели в виду – выбор ли возможности в материальном мире или создание новой ситуации, – везде мы обнаруживаем творчество человека. И все-таки, как бы ни импонировал нам общий пафос его концепции, мы не можем согласиться с его устранением детерминизма.

В детерминистской философии свобода понимается как способность человека действовать
в соответствии со своими интересами и целями, опираясь на познание объективной необходимости. Антонимом термина “свобода” в таком случае выступает “принуждение”, т.е. действие человека под влиянием каких-либо внешних сил, вопреки своим внутренним убеждениям, целям и интересам.

Это противопоставление свободы принуждению принципиально важно, поскольку принуждение не тождественно необходимости. На этот момент обращал внимание Б. Спиноза. Свободной вещи, существующей и действующей из одной только необходимости своей природы, он противопоставляет «принужденное» – то, что чем-нибудь другим детерминируется к существо-ванию и к действованию тем или другим определенным образом. То, что свобода и необходимость не являются антиподами, предполагает признание возможности существования свободы без отказа от необходимости.

Человеческий опыт и наука показывают, что даже самые, на первый взгляд, иррациональные поступки человека всегда обусловлены внутренним миром человека или внешними обстоятельствами. Абсолютная свобода воли – это абстракция от реального процесса формиро-вания волевого акта человека. Безусловно, волевое решение человека, связанное с выбором целей и мотивов деятельности, определяется в основном его внутренним миром, миром его сознания, но ведь этот внутренний мир человека или мир сознания не противостоит внешнему миру, а является в конечном счете отражением этого внешнего объективного мира, и диалектическая взаимо-обусловленность событий в этом внутреннем мире является отражением диалектической взаимообусловленности явлений в мире внешнем. Объективная детерминация явлений в мире, объективная естественная необходимость отражаются в мире сознания в виде логической
и психологической необходимости, связывающей человеческие идеи, познавательные образы, понятия и представления. Более того, сами цели человеческой деятельности, лежащие в основе свободного выбора линии поведения человеком, определяются его интересами, возникающими
в ходе его практической деятельности, в которой субъективная диалектика его сознания формируется и развивается под влиянием объективной диалектики.

Реальное свободное действие человека выступает, прежде всего, как выбор альтернативных линий поведения. Свобода есть там, где есть выбор: выбор целей деятельности, выбор средств, ведущих к достижению целей, выбор поступков в определенной жизненной ситуации и т.д. Объективным основанием ситуации выбора является объективное существование спектра возможностей, определяемых действием объективных законов и многообразием условий
действительности. В объективном мире реализации каждого события предшествует возник-новение целого спектра возможностей. В конечном счете, реализацию получает только одна возможность, а именно та, для осуществления которой частично необходимо, а частично случайно складываются нужные условия. В природе реальной ситуации выбора не возникает: реализуется та возможность, которая должна реализоваться в существующих объективных условиях. С возник-новением человека, наделенного сознанием, ситуация меняется. Познавая законы природы и общества, человек становится способным выделять и различные возможности; он может сознательно влиять и на создание тех условий, при которых может реализоваться та или иная возможность. Соответственно перед ним встает и проблема выбора: какая возможность должна быть реализована посредством его деятельности?

Из этого видно, что ситуация выбора может иметь объяснение только при наличии объективной регулярной обусловленности событий и явлений. Ведь основанием для ситуации выбора является существование объективного спектра возможностей, а объективным основанием возможности является закономерность и совокупность различных условий, необходимых для ее реализации. Возможно то, что не противоречит объективным законам, для реализации чего существуют необходимые условия. Другими словами, мера возможности того или иного события прямо пропорциональна мере его необходимости. Однако сама ситуация выбора – это не свобода, а лишь необходимая предпосылка свободы, свободного действия. Сам акт свободного действия связан с выбором определенной альтернативы в ситуации выбора и ее реализацией в действии-тельности. Выбор альтернативы поведения определяется, прежде всего, целевыми установками человека, а они в свою очередь определяются характером практической деятельности и той совокупности знаний, которой человек располагает. Знание же, на которое опирается субъект
в своем выборе альтернатив, есть, прежде всего, знание необходимости. Человек выбирает ту линию поведения, которая для него обладает внутренней необходимостью в свете имеющегося
в его распоряжении знания.

Одним из аспектов проявления человеческой свободы является способность человека преобразовывать окружающий его мир, его способность преобразовывать самого себя и тот окружающий социум, частью которого он является. Предпосылка этой способности творить самого себя также возникает еще на досоциальном уровне эволюции материи с возникновением систем с органической целостностью.

Свобода (и мы вновь обращаем внимание на существо концепции Н.А. Бердяева) есть творчество, “созидание ранее не бывшего”.

Все сказанное выше позволяет утверждать, что в рамках общей концепции детерминизма свобода – высшая форма самодетерминации и самоорганизации материи, проявляющая себя на социальном уровне ее движения.

Проблема свободы воли тесным образом связана с проблемой моральной и правовой ответственности человека за свои поступки. Если человек силой принужден совершить тот или иной поступок, то он не может нести за него моральной или правовой ответственности. Примером такого поступка является травмирование или убийство насильника в порядке самообороны.

Свободное действие человека всегда предполагает его ответственность перед обществом за свой поступок. Согласно научно-философскому мировоззрению, и свобода, и ответственность могут быть мыслимы только в мире, где существуют объективная обусловленность, детерминизм. Принимая решение и действуя с опорой на знание объективной необходимости, человек способен одновременно формировать в себе чувство ответственности перед обществом за свои поступки. Ответственность обусловлена уровнем развития общественного сознания, уровнем социальных отношений, существующими социальными институтами. И даже тогда, когда человек несет ответственность перед самим собой, перед своей совестью, в нем отражаются современные ему социальные связи и отношения. Понятие свободы оказывается связанным и с понятием покаяния.

Проблема свободы, включающая в себя проблему познания и социального действия, является одной из ведущих проблем, связывающих в единое целое теорию познания, этику, социальную философию.


Любовь

Одним из фундаментальных свойств человеческого бытия, важнейшей составляющей человеческого духа является любовь.

Общепринятого определения любви нет и не может быть, так как она является глубинным экзистенциальным переживанием и не объясняется ни условиями человеческого существования, ни законами природы. Человек любит потому, что не может не любить, любит не за что-то (хотя порой человек и может перечислить достоинства своего избранника), а просто любит. Никогда не любившему человеку невозможно объяснить, что такое любовь.

Нравственная природа любви выявляется в ее устремленности не просто к существу другого пола, а к определенной, индивидуально неповторимой личности.

Сама человеческая жизнь начинается с материнской любви, созидающей не только защиту, здоровье ребенка, но и его способности и характер. Любовь оказывает огромное влияние на формирование личности, на ее самоутверждение.

Любящий человек живет в постоянной самоответственности, самоотверженности, самоотдаче. И из художественной литературы, и из истории, и из практики мы знаем, какой мощный творческий потенциал порождает любовь – от создания гениальных произведений, научных открытий до подвигов на войне и в экстремальных ситуациях.

Любящему человеку открывается особое видение жизни, любого явления и качеств любимого человека, бесконечных и непостижимых другими оснований для любви. Это делает любовь таинством. Как отмечает В.В. Зеньковский, случай расширения психического зрения со всей неотразимостью подлинного откровения выступает перед нами в материнской любви, со всей силой утверждающей ценность дорогого существа – ребенка – вопреки всем фактам. Смысл материнских переживаний сводится к утверждению идеальной ценности любимого существа,
к твердому, вечно живому чувству его индивидуальности, его незаменимости. В нем не дано содержания самой индивидуальности, в нем лишь утверждается, что в ребенке есть творческие силы, в нем есть, чему раскрыться. В.В. Зеньковский призывает и педагогов искать и находить
в детских душах задатки к добру, к положительной индивидуальности.

Нельзя не сказать несколько слов о психоаналитической трактовке феномена любви
3. Фрейдом. Он считал, что человеческая жизнь определяется двумя инстинктами: инстинктом чувственной любви и инстинктом смерти, Эросом и Танатосом. Эрос – основа человеческой психики. Не культура, не политика, не социальные институты, а половая энергия определяет развитие человека, более того, именно сексуальная любовь, по Фрейду, является базисом человеческой культуры, объединяя нации и народы в единое целое.

Русские мыслители XIX – начала XX веков развивали гуманистические традиции в понима-нии природы любви и связывали сексуальную энергию человека не только с продолжением рода, но и с духовной культурой – с религией, художественным творчеством, поиском нравственных ценностей. Любовь, по общему мнению русских мыслителей, – это феномен, в котором наиболее адекватно проявляется богочеловеческая сущность личности. Даже в физиологических основаниях любви они находят подтверждение основной философской идее: человек есть самая великая тайна Вселенной. Так, В.В. Розанов считал, что пол как источник жизни – это нечто потустороннее, и соприкосновение с иными мирами более непосредственно происходит через половое общение, т.е. новая жизнь возникает не от мира сего. Картина мира, связь всех вещей – человека, природы, Бога – осуществляется через чувственную любовь. В.В. Розанов сближает любовь с красотой и истиной.

Н.А. Бердяев видел любовь в ином плане бытия, вне человеческого рода. В любви воля более высокая, чем человеческая – именно божественная воля соединяет любящих, предназначает их друг другу. Поэтому любовь космична и нужна для мировой гармонии. В книге “Смысл творчества” он развивает мысль о том, что эротическая энергия является вечным источником творчества, а эротика связана с красотой. Эрос означает поиски пути к прекрасному.

По В.С. Соловьеву, любовь является высшим проявлением нравственности. В работе “Смысл любви” он утверждает, что смысл человеческой любви в оправдании и спасении индивидуальности через жертву эгоизма. Эгоизм есть отрицание любви и индивидуальности, любовь же есть подлинное самопожертвование. Сама любовь может быть разных видов – от низшей (животной) любви до божественной. Смысл и назначение человека и человечества в том, чтобы встать на путь высшей, божественной любви. Человек, вставший на путь такой любви, вступил на путь “Богочеловека”. По сравнению с такой любовью все второстепенно, только истинная любовь “наполняет абсолютным содержанием нашу жизнь”.

Одно из самых больших и доступных человеку чудес – это непостижимое чудо явления другого, второго “я”, пишет С.Л. Франк. Это чудо осуществляется в феномене любви. Любовь, отмечает он, есть осознание подлинной реальности чужой души, ее бесконечной, неисчерпаемой бытийственной глубины. В самой своей сути, считает С.Л. Франк, любовь есть религиозное восприятие конкретного живого человека, видение в нем некоего божественного начала. Всякая истинная любовь, с точки зрения С.Л. Франка, есть религиозное чувство, и именно это чувство христианское сознание признает основой религии вообще. Любовь научает любящего воспринимать абсолютную ценность самой личности любимого. Через внешний, телесный
и душевный облик любимого мы проникаем к его глубинному существу – к тварному воплощению божественного начала в человеке.

У П.А. Флоренского любовь всегда связана с истиной (понимаемой в объективно-метафизическом смысле). Любовь всегда вхождение в Бога, процесс слияния всех любящих
с божественной сущностью. Это было выводом из христианского учения о любви.

Русская литература, поэзия и проза, постоянно обращалась к теме любви, пытаясь понять
и донести до людей ее философский и нравственный смысл. Достаточно вспомнить А.С. Пушкина, М.Ю. Лермонтова, Л.Н. Толстого, Ф.М. Достоевского, Ф.И. Тютчева, А.А. Ахматову, А.А. Блока и многих других. Вряд ли у кого-то из них мы найдем широко бытующий в современной иностранной литературе, да и в нашем теперешнем обиходе термин “заниматься любовью” (сравните: “заниматься совестью”, “заниматься честью” и т.п.).

Не противопоставляя отечественные философские и литературные исследования феномена любви традициям мировой и западноевропейской мысли, все же считаем вклад русской культуры в мировую сокровищницу познания любви весьма значительным и самобытным, а главное – человечным.


Проблема цели жизни

Проблема цели жизни, предназначения человека, проблема жизни и смерти всегда волновала и доселе волнует человека, она интересует религию, социологию, медицину, искусство, философию. Смерть – завершающий момент существования живого существа. Переживание смерти для человека выступает как один из решающих моментов его бытия, сопровождает исторический процесс становления личности. Оптимистическим эпиграфом к этой теме могли бы стать слова Н.Н. Радищева: “Смерть – это та ничтожная сумма, которую мы выплачиваем природе за жизнь”.

Неотъемлемой чертой абсолютного большинства религий является представление о смерти как о конце его плотской, земной жизни и переходе к вечной – бестелесной, духовной жизни. Так, в мифологической философии вообще нет пропасти между живым и мертвым. Для античной философии характерна идея вечного возвращения; с осознанием противостояния материального
и идеального, возникновением представления о бессмертии души (Сократ, Платон) смерть рассматривается как переход в новое состояние, как освобождение души из темницы тела. По исламу, в последний день все будет уничтожено, а ушедшие воскреснут и предстанут перед Аллахом для окончательного суда. В новом мире восторжествует принцип верховенства законов морали. Богочеловеческая сущность христианства проявляется в том, что бессмертие личности мыслимо только через воскресение, путь к которому открыт искупительной жертвой Христа через крест и воскресение. Это сфера тайны и чуда, ибо человек выводится из сферы действия природно-космических сил и стихий и ставится как личность лицом к лицу с Богом.

Отношение к смерти и бессмертию в буддизме отличается от мусульманского и христианского. Одна из ключевых идей буддизма – благоговение перед любой формой жизни. Признается только один вид “дивного бессмертия” – нирвана, сущность которой – отсутствие желаний, страстей, уход от мира, полный покой. Человек становится творцом собственной судьбы и самого себя.

Слишком упрощенно представляли проблему западноевропейские ученые и философы нового времени. Во французском материализме XVIII столетия вопрос решался в основном механисти-чески и смерть представлялась как разрушение и исчезновение механических агрегатов. Проблема бессмертия не считалась научной. Сама проблема личности отодвигалась на периферию философских исследований, а вопрос о смерти терял свою остроту.

Преодоление смерти у К. Маркса в социальном бессмертии – это продолжение дел и мыслей индивида потомками; фактически это растворение индивида в жизни рода, символическое бессмертие результатов человеческого творчества.

В естественнонаучном материализме основателей психоанализа стремление к смерти (Танатос) являлось обратной стороной противоположного влечения (Эрос).

В XIX и XX столетиях немало было материалистических концепций, признававших бессмертие на базе развивавшихся наук – физики и химии. Одной из них была энергетическая концепция. Был поставлен вопрос о дополнении идеи социального бессмертия личности идеей индивидуально-энергетического бессмертия. В результате смерти организм распадается вплоть до электронов, имеющих также духовный компонент существовавшего прежде индивида; “соборный” (на уровне электронов) комплекс есть тот же индивид.

Разрабатывались концепции бессмертия человека космического толка (Н.Ф. Федоров,
К.Э. Циолковский и др.). Н.Ф. Федоров сложным путем регуляции природы силами науки и техники, переустройства человеческого организма и управления космическими процессами видел возможность “воскрешения отцов” – возвращения жизни всем нашим предкам. Для К.Э. Циол-ковского космос является живым существом, а человек – союзом бессмертных одухотворенных атомов, блуждающих во Вселенной и переходящих из одного организма в другой. “Мы всегда жили и будем жить”, – утверждал он.

Естественнонаучные мотивы исходят из соображения, что любое материальное образование, в том числе человек, имеет временные границы существования, определяемые объективными законами природы. Человек должен примириться с этой необходимостью, но бороться с болезнями, преждевременной старостью. Нормальный срок жизни человека, по И.И. Мечникову, – 100-120 лет.

В наше время высказываются предположения, что решению проблемы личного бессмертия могут способствовать достижения методов генной инженерии и средств реанимации. Формируется новая наука– иммортология (наука о бессмертии).

Автор оригинальной концепции биопсиполя белорусский ученый А.К. Манеев считает возможным залогом бессмертия существующую безначально целостную реальность невеществен-ного полевого типа, субстанцию психическо-биологического характера, являющуюся конечной причиной всего сущего во Вселенной. Производные этой субстанции – биопсиполя. Возникнув, они “оказываются вечными, бессмертными реалиями”. Входя в состав живых вещественных систем, они выполняют функцию “души” и сохраняются после биологической смерти человека.
И.В. Вишев разрабатывает концепцию “homo immortalus” – “человек бессмертный”. Он исследует философско-социальные, естественнонаучные, нравственно-гуманитарные и ценностные аспекты радикального увеличения видовой продолжительности человеческой жизни. Считает, что возмож-но достижение практического бессмертия человека при непременном условии сохранения оптимальных параметров телесной и духовной жизнедеятельности.

Проблемы жизни и смерти, улучшения природы человека породили биоэтику (область междисциплинарных исследований, направленных на осмысление и разрешение моральных проблем, связанных с появлением в последние десятилетия достижений биомедицины и новейших технологий лечения людей). Проблемы биоэтики настолько широки и сложны, что требуют
и философского осмысления. Сюда относятся проблемы трансплантологии (пересадки органов), искусственной инсеминации, экстракорпорального оплодотворения, клонирования, эвтаназии
и многого другого. Эвтаназия – намеренное прекращение жизни неизлечимого больного с целью избавления его от непереносимых страданий. Имея и сторонников, и противников, эта проблема особенно широко обсуждается врагами, юристами, философами и другой общественностью, церковью и даже в ряде стран на общегосударственном уровне.

Проблема смерти неодолимо порождает вопрос о цели и смысле жизни. “Жизнь должна иметь смысл, чтоб быть благом и ценностью”, – писал Н.А. Бердяев. Зачем, ради чего живет человек?
В этом вопросе есть субъективная и объективная сторона. Субъективная сторона проблемы смысла жизни не имеет однозначного ответа и решается каждым человеком индивидуально,
в зависимости от мировоззренческих установок, культуры, традиций и т.д. Пределом стремлений могут быть наслаждение, душевный покой и удовлетворенность, спасение души, личное самоусовершенствование, счастливая любовь, семья, успех, власть, благо человечества и т.д. Сократ видел смысл земной жизни в подготовке к вечной, потусторонней жизни. В эпоху Возрождения смыслом и целью существования провозглашались земное счастье и блаженство. Однако гуманизм эпохи Возрождения породил и индивидуализм: индивидуалист видит жизнь
в самом себе, а ее смысл – в собственном удовольствии. Не лучше обстоит дело и в наш век. Обилие низкопробной “культурной” продукции, стимулирующей разнуздание инстинктов, лишает жизнь человечности, снижая ее ценность до продажной цены, с горечью пишет Л.П. Буева. Но каждый человек – частица рода человеческого. Осознание единства жизни человека и челове-чества со всем живым на планете, с ее биосферой и с потенциально возможными формами жизни во Вселенной имеет огромное мировоззренческое значение и делает проблему смысла жизни объективной.

К чести русской философии на всех этапах ее развития особо важную роль играло нравственное начало, философия Добра, “через все осуществляемого”, философия “мы”, утверждающая, что спастись можно только всем вместе, принцип соборности не только
в церковном понимании, но имеющим значение для решения проблем общественной жизни. Тот же русский космизм с его “общим делом”, с его гуманизмом воссоединения заботы о Земле, биосфере, Космосе, с заботой о каждом человеке – пример объективного решения вопроса
о смысле жизни.

Человек как биологическое индивидуальное существо смертен. Он не представляет собой исключения из материальных, в том числе биологических, систем. Как и все, что обладает бытием, рано или поздно заканчивает свое существование и переходит в небытие, так и человек завершает свою жизнь процессом умирания. Это касается его биологической структуры. Не будучи ни ретроградами, ни пессимистами, допускаем вероятность доказательства учеными возможности посмертного существования пока неведомых нам структур духовной энергии человека. Вместе
с тем, индивид имеет возможность вечного, т.е. относительно бесконечного существования
в ином – социальном отношении. Поскольку существует род человеческий, постольку (по времени) может существовать и личность, то, что ею создано и в чем она воплощена. Жизнь человека продолжается в его детях, внуках, в последующих поколениях, в их традициях и т.п. Человек создает различные предметы, орудия труда, те или иные структуры общественной жизни, произведения культуры, научные труды, совершает новые открытия и т.п. Сущность человека выражается в творчестве, в котором он самоутверждается и посредством которого обеспечивает свое социальное и более длительное, чем у индивида, существование.

Привлекает внимание точка зрения Л.А. Кагана. Считая проблему бессмертия прежде всего философской, он ставит вопрос о прижизненном бессмертии. По его мнению, человек рожден для общения, он живет не только в себе и для себя, но и в других людях, через них и для них – в их памяти, уважении, любви. Его наиболее существенные мысли и действия не исчезают бесследно,
а преломляются так или иначе (благодаря гипотетически возможному закону сохранения
и трансформации духовной энергии) в сложной системе социокультурных связей; он жив всей мировой историей. Истинное бессмертие, считает автор, определяется не столько числом прожитых лет, сколько их духовно-нравственным содержанием, полнотой личной самореализации. Из творческого самоосуществления и возвышения человеческой жизни вытекает ее виртуально-энергийная неизбывность. Сущность жизни – в ее полноте, полноценности и в этом смысле – в бессмертии, как и сущность бессмертия – в жизни.


ОТЧУЖДЕНИЕ. ОДНОМЕРНЫЙ ЧЕЛОВЕК

С проблемой “человек – общество” тесно связано понятие отчуждения. “Отчуждать” – это, по В. Далю, “делать чуждым, чужим”, “устранять”, “отбирать”, “передавать иному”. В юриспру-денции этим словом обозначается акт передачи прав собственности на что-либо от одного лица
к другому. В религии говорят об отчуждении как о смерти индивида, о прекращении его физической деятельности: душа человека отчуждается от его тела, а тело от души; прекращается активная деятельность человека в мирских делах. Речь идет о процессе отъединенноcти одного от другого, о разъединении некоего целого на элементы, о ликвидации единого, целого.
В социальной философии отчуждение касается деятельной личности и степени полноты проявления сущностных способностей человека. Но и это понимание требует уточнения. Человек, как известно, со времени существования родоплеменной общности был чужд природным силам
и находился под их гнетом, не имея возможности сколько-нибудь существенно влиять на них (да
и до сих пор человек оказывается беспомощным перед землетрясениями, наводнениями, торнадо, не говоря уже о постоянном воздействии на него солнечной активности). Чуждость еще не означает отчужденности в философско-социальном плане, хотя и может быть с ней связана в случае негативного воздействия человеческой деятельности на природу и соответствующих экологи-ческих бумерангов на все человечество.

Отчуждение – превращение результатов человеческой деятельности, а также человеческих свойств и способностей в нечто чуждое ему и господствующее над ним.

Одним из первых философов, обративших внимание на феномен отчуждения, был английский философ Т. Гоббс. Он обосновал взгляд на государство как на результат деятельности людей, согласившихся на его учреждение, но это государство отняло у людей все права, кроме, быть может, права на жизнь, стало им чуждым, подавляющим их творческие способности. С его точки зрения, до возникновения государства люди находились в состоянии “войны всех против всех” (“bellum omnium contra omnes”). Человек, с одной стороны, злобен (хуже, чем зверь), эгоистичен, завистлив, недоверчив по отношению к иным людям, соперничает с ними, жаждет славы, власти над людьми и т.п. С другой стороны, страх одиночества, страх смерти, способность размышлять, что ему выгоднее, а что нет (т.е. наличие разума), являются основой второй тенденции в его природе – тенденции к солидарности, соглашению. Угроза всем погибнуть в войне всех против всех вынуждает разум в конце концов прийти к заключению, что нужно искать согласие на путях отказа от своих прав. Такое отречение, или отчуждение, отмечает Т. Гоббс, является доброволь-ным актом. Мотивом и целью при отречении от права, или отчуждении его, является гарантия безопасности человеческой личности. Взаимное перенесение права определяется Т. Гоббсом как договор. На этой основе и возникает государство, или Суверен, Левиафан. Оно имеет перед собой подданных, лишенных почти всех прав. Все права отдельных людей, за исключением права на сохранение собственной жизни (да и их жизнями оно может распорядиться в случае войн и других обстоятельств), переданы Суверену, в силу чего только одна его воля может выражать волю
и мнение всего общества. Отдельный человек отныне не может считать свое мнение правильным или неправильным, не может судить о справедливом и несправедливом. Свобода отдельного человека – только в свободе Суверена. Если нарушается свобода Суверена, то он вправе принять меры принуждения и силой положить конец “анархии”. Суверен может выступать в форме абсолютной монархии, аристократического государства или демократии. Т. Гоббс считает наилуч-шей формой государства абсолютную монархию, а из демократии – демократическую диктатуру (по сути, он обосновывал важность тоталитаризма). Он полагал, что любая диктатура – лучше, чем догосударственное состояние, которое есть беспрестанная война всех против всех. С точки зрения Т. Гоббса, подданным следует безропотно подчиняться прихотям и своеволию властителей. Таким образом, Левиафан (или государство в любой его форме) сосредоточивает в себе все права подданных, уравнивает людей между собой, становится чуждым индивидуальным интересам
и обладает исключительным правом распоряжаться их судьбами. То, что было создано людьми, обращается против них же, во всяком случае, становится чуждым людям.

Примерно через столетие после трактата Т. Гоббса “Левиафан, или Материя, форма и власть государства церковного и гражданского” (1651) вышла в свет работа французского философа
Ж..Ж.. Руссо “Об общественном договоре, или Принципы политического права” (1762). В отличие от Т. Гоббса Ж..Ж.. Руссо считал, что в “естественном состоянии” человечества не было войны всех против всех; не конфликтность стала причиной общественного договора; гармоничные отношения между людьми были нарушены имущественным неравенством, что и вызвало необходимость в таком договоре. Подлинный суверен – народ, но его права, частично переданные государству, были использованы во вред ему. Во многих странах государство стало нарушать волю народа, выраженную в договоре, и содействовать неограниченному господству частной собственности в обществе. Стала расти тенденция к политическому деспотизму. Именно деспоти-ческое устройство государства оказалось чуждым человеку и негативно воздействующим на его способности, его ум, нравственность. Народ, как утверждал Ж..Ж. Руссо, имеет право на револю-ционное свержение деспотической власти. Результатом такой революции может стать всеобщее имущественное равенство и непосредственная демократия, являющиеся основой заключения подлинного общественного договора и устранения отчужденности государства от народа.

Немецкий поэт и философ Ф. Шиллер (1759-1805) одним из первых обратился к анализу отчуждения, имеющего причиной разделение труда. Его исходная позиция состояла в утверж-дении, что природа человека изначально целостна и заключает в потенции самые разнообразные способности; реализуя лишь некоторые из них, человек не обретает подлинного счастья; ощущение же неполноты самореализации (если, конечно, он способен осознать это) делает его несчастным. Разделение общественного труда духовно калечит человека. Будучи вечно прикованным к отдельному малому кусочку целого, указывает Ф. Шиллер, сам человек становится куском. Слыша вечно однообразный шум колеса, которое он приводит в движение, человек не способен гармонически развить своего существа, и вместо того чтобы выразить человечность своей природы, он становится отпечатком своего занятия. Отмечая расколотость человека, его способностей и корни этого – в разделении труда, он уподобляет современное ему общество искусному часовому механизму, в котором из соединения бесконечного множества безжизненных частей возникает в целом механическая жизнь. В “Письмах об эстетическом воспитании”
Ф. Шиллер указывает, что односторонним пользованием сил индивид приходит к заблуждениям, но зато род – к истине. Последнее все равно не оправдывает того, что мы называем заблуждением: индивид все более становится односторонним. Даже приближение к истине нельзя считать позитивным процессом, раз только оно должно быть куплено ценой оскудения личности. Сколько бы ни выигрывал мир, как целое, от раздельного развития человеческих сил, утверждает
Ф. Шиллер, все же нельзя отрицать того, что индивид страдает под гнетом мировой цели. Как видим, даже интересы целого, по Ф. Шиллеру, не оправдывают отчужденности отдельного человека от этого целого. И Ф. Шиллер указывает, что в обществе все дробящегося профес-сионализма и непрерывно дифференцирующегося разделения труда происходит нарастание расчлененности того, что ранее было целым и единым: государство и церковь, законы и нравы, средство и цель, наслаждение и работа и т.д. Одно становится чуждым другому, а отчужденное все более гнетет то, от чего нечто отчуждается. Где же выход? С точки зрения Ф. Шиллера, лишь искусство может преодолеть раздробленность человека, восстановить его целостность.

Проблема отчуждения разрабатывалась на философско-идеалистической основе в немецкой классической философии (Фихте, Шеллингом, Гегелем); сопряженными с понятием отчуждения были при этом духовные целостности, отчуждавшие от себя противопо-ложные структуры.
У Гегеля, например, таковой была Абсолютная Идея. Сама по себе она прони-зана у него принципом диалектического развития, однако, при отчуждении от нее природы этот принцип оказывался лишенным развития в материальном мире, а Идея получала неадекватную ей форму.
В учении о субъективном духе Гегель показывает становление сознания, результаты которого отчуждаемы в форме государства, религии, искусства и т.п. По Гегелю, Абсолютный Дух преодолевает отчуждение посредством познавательной деятельности; индивидуальное познание проникает через отчужденные формы в сущность развивающегося Абсолюта и сливается с ним в высшем единстве.

Л. Фейербах много внимания уделил разработке антропологической философии человека
и критике религии. Он считал, что в представлениях о Боге человек воплотил свою сущность; она оказалась отчужденной и ему противостоящей. Л. Фейербах полагал, что религиозное отчуждение разрушает личность человека. “Чтобы обогатить Бога, – говорил он, – надо разорить человека; чтобы он был всем, человек должен сделаться ничем”. Религиозное отчуждение, считал он, должно быть ликвидировано на основе любви человека к человеку, перехода каждого к “религии любви”.

У К. Маркса проблема отчуждения была связана с анализом частной собственности
и товарного производства. Одна из немногих его работ, где такой анализ был неотрывен от гуманистической направленности – “Экономическо-философские рукописи 1844 года”. Здесь даже идея коммунизма, позже политически заостренная, трактовалась под углом зрения гуманистической природы человека и как средство избавления от отчуждения.

Но вернемся все-таки к той марксовой концепции отчуждения, которая позднее превали-ровала в его политэкономических трудах. К. Маркс подчеркивал отчужденный характер средств производства и производимого наемным рабочим товара и прибыли при капитализме (везде у него речь шла, конечно, о капитализме его времени). К. Маркс утверждал, что прибыль выступает как простое присвоение чужого прибавочного труда, возникающее из превращения средств производства в капитал, т.е. из их отчуждения от действительных производителей, из их противоположности как чужой собственности всем действительно участвующим в производстве индивидуумам, от управляющего до последнего поденщика.

Всю историю человечества, отмечал К. Маркс, характеризует подневольность, принудитель-ность труда. Человек должен был бы, по логике вещей, удовлетворять в труде свою самую подлинно человеческую потребность – потребность в творчестве. Однако труд служит для него лишь средством к удовлетворению самых элементарных потребностей. К труду относятся как
к проклятию, его исполняют с отвращением, от него бегут, как от чумы. В процессе труда – этой самой человеческой из потребностей – рабочий не чувствует себя человеком, он выступает здесь лишь как подневольное животное, как живая машина. Сама трудовая деятельность наемного рабочего, будучи физиологически неотделимой от его тела, оказывается отчужденной от него, поскольку она находится уже в распоряжении владельца средств производства. Капитализм подавляет способности человека, калечит его духовную сущность, не позволяет развиться ему как творческому существу. Капитализм является чуждым человеческой сущности; отношение к нему человека труда антагонистично.

Приведенный материал – не просто дань истории философии, истории рассматриваемого понятия. Сама проблема отчуждения очень непроста и нуждается в иллюстрациях, примерах, пояснениях. Что от чего, или от кого отчуждается? В чем состоит критерий (или отправной рубеж) отчуждаемости? Если индивид живет спокойно, удовлетворен своим образом жизни, не желает даже думать об отчуждении от него чего-то, то зачем, спрашивается, говорить, будто он отчужден?

Эта проблема, конечно, и практическая, и теоретическая. От степени ее разработки зависит трактовка как сути самого человека, смысла его жизни, так и сущности общества, назначения исторического процесса.

Уже краткий экскурс в историю философии показывает, что человек в концепции отчуждения берется как человеческая родовая сущность; это как бы общая сущностная модель человека, или, лучше сказать, имеющаяся в нем программа, которая может реализоваться частично или полностью, но может и не реализоваться. С этой точки зрения какие-то личности могут оказаться и оказываются лишь частично наделенными подлинно человеческими чертами, некоторые из людей – античеловечными, а часть из них – находящимися на высоком уровне развития своих способностей, своего менталитета, своей человечности.

Понятие “отчуждение” требует, чтобы к человеку были приложимы понятия “существо-вание” и “сущность”. Недостаточно, чтобы индивид существовал, важно, чтобы он обретал
и в конце концов обрел заложенную в него сущность (как программу развития).

В понятии “сущность человека” как идеале, отмечают Г.Г. Кириленко и Е.В. Шевцов, воплощены стремления человека к абсолютному добру, абсолютной истине, красоте, свободе,
в конечном счете – к абсолютному бытию. Личность как абсолютное и законченное воплощение сущности человека в отдельном индивиде – нечто недостижимое. В этом смысле можно говорить только о Божественной Личности, в которой полностью совпадают сущность и существование.

В индивиде заложены возможности движения по пути нравственного и умственного развития по направлению к Богу, к воплощению его качеств. Для него Бог мог бы стать символом человеч-ности. Стремясь к этому, человек обретает ценностный ориентир жизни. Если существование необязательно связано с долженствованием, то реализация заложенной в человеке программы имеет обязательным условием должное. Без воли, без целеустремленности на человечное и разум-ное индивид не может стать человеком по своей сущности.

В XX столетии расширился состав форм отчуждения и их причин как за счет появления действительно новых форм, так и благодаря усилению внимания ученых, философов, психологов, социологов, деятелей культуры к самой проблеме отчуждения, выявляющих новые формы отчуж-дения. К исследователям этого феномена относятся Э. Дюркгейм, О. Шпенглер, М. Вебер,
Г. Зиммель, А. Швейцер, Н.А. Бердяев, С.Л. Франк, К. Ясперс, Ж..П. Сартр, Э. Фромм,
X. Хайдеггер, К. Хорни, Г. Маркузе, X. Арендт и др.

XX век показал бессилие индивида перед массовым уничтожением людей в двух мировых войнах, перед государственным терроризмом. Страх за жизнь человека, его судьбу и судьбу всей цивилизации сопровождали также многочисленные (во второй половине столетия) испытания атомных бомб и неспособность руководящих сил ряда ведущих стран справиться с факторами, вызывающими экологическую катастрофу; этот страх и по сей день живет в людях, репрессируя их сознание (их внутреннюю программу). В XX веке общество (как и отдельные люди) столкну-лось с так называемой научно-технической революцией, принесшей не только материальные блага, но и негативное изменение характера труда (взять, к примеру, работу на конвейере); трудовая деятельность оказалась связанной с автоматизацией и с более мощной, чем ранее, машинизацией. Создание компьютеров, решающих одни проблемы, все больше втягивает человека в мир, чуждый высоких идеалов человеческой культуры. Негативную роль (в разверты-вании творческих способностей человека) играет и телевидение, в наше время назойливо заполненное сомнительной рекламой и фильмами, пропагандирующими убийства, насилие, порнографию. Формируется спектр ложных потребностей человека, привязывающих человека
к обществу. Имеется и другая сторона в деятельности средств массовой информации. Она состоит в том, что они стандартизируют мышление, обезличивают индивидов. Г. Маркузе отмечает, что одномерное мышление систематически насаждается изготовителями политики и их наместниками в сфере массовой информации, универсум их дискурса внедряется посредством самодвижущихся гипотез, которые непрерывно и планомерно повторяясь, превращаются в гипнотически действующие формулы и предписания. А. Швейцер обращает внимание на антигуманный характер бытия человека, ведущий к отчуждению. В течение двух или трех поколений довольно многие индивиды живут только как рабочая сила, а не как люди, утверждает он. Сверхзанятость современного человека во всех слоях общества ведет к умиранию в нем духовного начала. Абсолютная праздность, развлечение и желание забыться становятся для него физической потребностью. Он ищет не познания и развития, а развлечения – и такого, какое требует минимального духовного напряжения. Нормальное отношение человека к человеку стало затруднительным, полагает А. Швейцер. Человек утрачивает чувство родства со своим ближним
и скатывается таким образом на путь антигуманности. А. Швейцер утверждает, что не только между экономикой и духовной жизнью, но также и между обществом и индивидом сложилось пагубное взаимодействие. Если когда-то (в век Просвещения) общество поднимало людей, то теперь оно нас подавляет. Деморализация индивида обществом идет полным ходом.

В настоящее время одной из существенных форм отчуждения в нашей стране является сужение возможности получения гражданами высшего образования (заметим – и это при росте спроса на образование!). Это сужение обусловлено ростом платных “элитных” школ, что снижает конкурентоспособность учащихся обычных общеобразовательных школ; отсутствием возможности использования репетиторства для большинства школьников, нарастающим числом платных вузов, факультетов, отделений и т.д., наконец, нищенской стипендией студентов
и аспирантов большинства вузов, не позволяющей нормально учиться без “подработки”, низкой зарплатой преподавателей вузов. Все это приводит к тому, что нередко обрывается путь развития многих молодых людей – они лишаются возможности самореализации, проявления своих творческих возможностей. Вынужденные “устраиваться” в нежеланный вуз или на работу, эти люди утрачивают свою индивидуальность. Здесь мы имеем не только потерю индивидами своих сущностных характеристик. Пресловутая утечка мозгов тоже дает печальный результат – отчуждение общества от собственного интеллектуального богатства. (Мы не касаемся темы кризисогенных факторов образования вообще, все чаще звучащей в отечественной и зарубежной научной литературе.)

Отчуждение в нашем обществе порождается и экономическими проблемами, в особенности, низким прожиточным минимумом большинства семей. Эти обстоятельства также ведут к потере основных сущностных характеристик человека, обеднению его природы. В этих условиях труд человека, как правило, меньше всего является выражением высшей потребности индивида – творчеством, он все больше оказывается лишь попыткой обеспечения выживания. Низкий уровень жизни (по некоторым данным, в России сейчас за порогом бедности – около 27% населения) огра-ничивает доступ к образованию, приобщение к культуре, что оказывает негативное воздействие на ум, нравственность, способствует затуханию духовного начала в человеке (или вообще репрессирует его духовные задатки). Материальные трудности, препятствуя общению с близкими людьми (особенно живущими на значительном расстоянии), исключают возможность помощи более слабым – это, в свою очередь, снижает милосердие и ведет к антигуманности. Лишение человека возможности путешествовать, видеть и познавать свою страну еще более отчуждает человека от природы, от других людей, втягивая его глубже в машинообразную одномерность.

В русской литературе советского периода преобладала точка зрения, согласно которой основной причиной отчуждения является частная собственность. Отсюда следовал вывод, что для ликвидации отчуждения необходима социалистическая революция, устраняющая частную собственность. А так как эта революция произошла, то и человеческой сущности представлены все условия для ее развертывания и созданы все условия для счастья человека; проблемы отчуждения в нашем обществе уже нет. Но это было ложное представление. Некоторые философы придерживались иного взгляда на отчуждение. Наиболее глубокими исследователями причин отчуждения, выводившими ее за пределы частной собственности, были В.Ф. Асмус, Г.Н. Волков
и А.П. Огурцов.

В ряде работ последних лет главной причиной отчуждения называется разделение труда. Кстати, в “Экономическо-философских рукописях 1844 года” К. Маркса не было упрощенного сведения всех причин отчуждения к частной собственности: на первое место в генезисе отчуждения ставилось разделение труда и только вслед за этим, как исторически второе явление, – частная собственность на средства производства.

Одномерность человека в значительной мере снимается искусством, приобщением его к эстетическим ценностям. В этом справедливость выводов немецкого поэта и философа Ф. Шиллера.

Многими философами, писателями, деятелями культуры, науки, образования признается, что путь к развитию человека лежит через всестороннее развитие его способностей. Но как это понимать? Как одновременное способствование вызреванию в нем многих и самых разных талан-тов, чтобы он, к примеру, одновременно был и хорошим ученым, и первоклассным машинистом тепловоза, и крупным военачальником, и т.п.? Такая возможность, в принципе, не исключается. Но более эффективный путь другой, и он доступен обществу, его государственной и гражданской организации. Достижение всесторонне развитой личности, т.е. максимально преодолевающей отчуждение и одномерность, означает следующее (и здесь можно согласиться с мнением филосо-фа Э.В. Ильенкова): создание таких реальных условий, при которых каждый человек мог бы беспрепятственно выходить в процессе своего общего образования на передний край человеческой культуры, на границу уже сделанного и еще не сделанного, уже познанного и еще не познанного,
а затем свободно выбирать, на каком участке культуры (или деятельности) ему сосредоточить свои личные усилия: в физике или в технике, в стихосложении или в медицине. Иначе говоря, общество должно всесторонне и особенно в нравственно-духовном отношении развивать человека.

Отдельные формы отчуждения устранимы мерами различной сложности, в разные сроки. Наиболее доступны общественному воздействию те формы отчуждения, которые связаны
с потерей духовного начала в человеке, потерей милосердия, особенно в подрастающем поколении, потерей тяги к творчеству, культурным ценностям.

На первое место (по возможностям и силе своего воздействия) выступает школа – ее роль
в формировании личности ребенка, подростка. Целью образования, отмечал ученый-педагог, философ и публицист С.И. Гессен, является не только приобщение ученика к культурным, в том числе научным, достижениям человечества. Ее целью является одновременно формирование высоконравственной, свободной и ответственной личности. Своеобразие личности, прежде всего, в ее духовности. Несмотря на экономические трудности, замученность инновационными экспе-риментами, мы верим, что школа сохранила свои главные орудия: это квалифицированные, преданные своему делу педагоги, это замечательные традиции русской школы, это великая оте-чественная художественная литература и творческое наследие практиков и теоретиков педагогики.

Противостояние нарастанию платных форм обучения, особенно высшего образования, улучшение материальных условий студентов и аспирантов – также барьер на пути отчуждения.
В качестве борьбы с бездуховностью, цинизмом, жестокостью – отчуждением человека от его самых сущностных качеств – мы видим движение общественности, и в первую очередь родителей, педагогов, психологов, социологов и т.д., против засилья в СМИ, на телевидении, в поп-литературе, поп-музыке тем пропаганды насилия, эгоизма, стяжательства и т.п. Должен быть (и может быть) введен контроль допуска на массовый рынок передач, книг, журналов, кассет, дисков подобного рода. Одновременно должен быть расширен доступ населения к центрам культуры и искусства – организация бесплатных выставок (вспомним передвижников!), концертов, чтений, создание микрорайонных и дворовых библиотек, спортивных школ, клубов по интересам, домов детского
и юношеского творчества.

Реализации этих и многих других мероприятий помогло бы всемерное развитие (лучше сказать – организация движения) различных форм благотворительности обществ милосердия, профи-лированных фондов, единовременных кампаний и др. Само участие людей в этом движении благотворно скажется на обретении ими чувства милосердия, сопричастности к жизни другого человека.

В последние годы все больше внимания уделяется положительным следствиям, связанным
с широкой информатизацией и компьютеризацией общества. Переход к новому уровню технологий позволит почти полностью освободить людей от тяжелого физического труда, во много раз увеличить свободное время, резко поднять (в России это звучит особенно актуально) уровень материального благосостояния людей и решить много других жизненно важных вопросов.

В преодолении факторов отчуждения, их последствий большую роль играет сам индивид, его воля и мужество, а этому способствует, на наш взгляд, вовлеченность его в творческий созида-тельный процесс.

Проблема отчуждения, точнее, проблема его устранения из жизни общества и человека, многими специалистами признается почти тупиковой, но просветы в ее решении, сколь бы сложной она ни была, как видим, все же имеются. Общество во всех своих проявлениях по отношению к человеку должно стать подлинно человечным. И деятельность общества, и деятель-ность человека должны быть устремлены на созидание человечности.


НА ПУТИ К ПОСТИНДУСТРИАЛЬНОМУ ОБЩЕСТВУ

В современной философской и социологической литературе обсуждается вопрос о будущем обществе, его характерных чертах и перспективах развития. Многие ученые полагают, что конструировать какую-либо модель будущего общества в отрыве и даже в противовес прежним социальным и экономическим структурам будет очередной утопией, реализация которой на практике чревато новыми негативными последствиями. Вместе с тем, предпринимаются исследования социальных изменений, происходивших как на протяжении всей истории цивилизации, так и особенно в течение последних столетий и десятилетий.


Концепция постиндустриального общества

По-разному называется то общество, к которому движется человечество: “посткапи-талистическое”, “конвенциальное”, “постиндустриальное”, “информационное”, “компьютерное”, “программируемое”, “общество досуга” и т.п.

Термин “постиндустриальное общество” применил в 1958 году Д. Рисман, однако он соотно-сил его с “обществом досуга”. Подлинным основоположником концепции постиндустриализма считается Д. Белл, который вложил в термин другое содержание и тщательно, на протяжении многих лет (начиная с 1959 года) разрабатывал эту концепцию. Он подчеркивал, что она скорее инструмент теоретического анализа, чем обозначение реально существующего строя. Привлекательность его концепции в том, что она подается как гипотеза, как проблематичное построение, открытое для существенных дополнений, и в то же время она отображает многие реальные процессы, развертывающиеся в мире и в отдельных странах. Этими соображениями мы и пользуемся сейчас, принимая термин “постиндустриализм” и предполагая, что в дальнейшем может быть предложен более удачный термин.

Д. Белл исходит из того, что цивилизация проходит три периода в своем развитии:
1) доиндустриальное общество: оно базируется на сельском хозяйстве, извлечении полезных ископаемых, рыболовстве, заготовке леса и привлечении подобных природных ресурсов; оно является, в основном, добывающим; 2) индустриальное общество носит прежде всего производя-щий характер: оно использует энергию и машинную технологию для изготовления товаров;
3) постиндустриальное общество является обрабатывающим: здесь обмен информацией
и знаниями (“обработка данных”) происходит, в основном, при помощи телекоммуникации
и компьютеров. Критерии их разграничения лежат в сфере отношений человека с природой, машинами и другими людьми (по Д. Беллу, первое общество есть воплощение “взаимодействия человека с природой”, второе – “взаимодействия человека с преобразованной природой”, или машиной, третье – “взаимодействия человека с человеком”, или “игры между людьми”). Ни одно из перечисленных обществ не ликвидирует другое: постиндустриальное включает в себя элементы структуры, процессы, характерные для индустриального общества, а индустриальное не уничтожает того, что было завоевано на доиндустриальном этапе общества. Более поздние общественные явления, по Д. Беллу, накладываются на предыдущие слои, стирая некоторые черты и наращивая ткань общества как единого целого.

Какие же черты проступают сейчас в обществах, уже вступивших в постиндустриальную эру?

Здесь имеются те же отрасли промышленности и сельского хозяйства, что были и раньше, хотя и происходит их перестановка; некоторые стали архаичными, но продолжают существовать. Произошло формирование новых черт, вызревавших при индустриальном строе, но теперь ставших превалирующими, ведущими и действительно определяющими характер нового общест-венного состояния. Д. Белл считает, что в настоящее время определилось 11 черт нового общества. Он особо выделяет пять компонентов: 1) в экономической сфере – переход от производства товаров к расширению сферы услуг; 2) в структуре занятости – доминирование профессиональ-ного и технического класса; 3) осевой принцип общества – центральное место теоретических знаний как источника нововведений и формулирования политики; 4) будущая ориентация – особая роль технологии и технологических оценок; 5) создание новой “интеллектуальной технологии”.

В числе базисных он называет возрастающую роль науки и экспансию производства услуг
и информации. Если индустриальное общество основано на машинной технологии, отмечает
Д. Белл, то постиндустриальное общество формируется под воздействием технологии интел-лектуальной, если капитал и труд – главные структурные элементы индустриального социума, то информация и знание – основа общества постиндустриального. “Производство услуг” имело место в доиндустриальном и индустриальном обществах. В индустриальном обществе сфера услуг включала бытовые услуги (косметические кабинеты, рестораны и т.д.), а также транспорт
и финансы, которые играли вспомогательную роль в производстве товаров. В постиндустриальном обществе появляются новые виды услуг, прежде всего в гуманитарной области, главным образом в здравоохранении, образовании, социальном обслуживании, а также услуги профессионалов и технических специалистов (например, проведение исследований и оценка, работа с компьюте-рами, осуществление системного анализа); сюда относит он торговлю, индустрию отдыха, сферу государственного управления, страхование и т.п. Отмечается, что услуги вовлекают все большую часть работающих с одновременным сокращением числа работающих в промышленности и сельском хозяйстве. Так, в США в середине XX столетия в сфере услуг было занято примерно столько же работающих, сколько в промышленности и сельском хозяйстве; к 90-м годам положение уже резко изменилось: около 18-20% занятого населения работало в промышленности, почти 80% – в сфере услуг, около 3-4% – в сельском хозяйстве. Д. Белл делает важные выводы из данных, касающихся сферы услуг: в постиндустриальном обществе центральным пунктом становится характер новых отношений, проявляющихся во взаимодействии или общении, в диалоге личностей, начиная от раздражения клиента у кассы авиабилетов и заканчивая приветливыми или грубым ответом преподавателя студенту. Тот факт, что люди в общественном производстве сегодня общаются с другими людьми, а не взаимодействуют с машинами, является фундаментальной характеристикой труда в постиндустриальном обществе, полагает Д. Белл. Высокий уровень сферы услуг и значительный рост этого сектора свидетельствует, помимо прочего, о том, что потребности и интересы человека в постиндустриальном обществе выдвигаются на первый план в общей системе интересов профессиональных групп.

Важное значение для функционирования и развития социума имеет информация. Использование информационно-коммуникационных технологий способно дать огромный положительный эффект для экономики. Оно неизмеримо повышает мобильность капиталов, товаров и услуг, стимулирует предпринимательскую деятельность, развитие торговли, занятость, дает возможность более эффективно и творчески решать различные экономические и социальные проблемы, позволяет людям шире использовать свой потенциал. В СССР руководство страной
и наукой не смогло своевременно осмыслить такое явление и принять экстренные меры по широкой информатизации и компьютеризации общества.

Приведем два факта. О первом сообщено в книге, вышедшей под редакцией В.Н. Лавриненко в 1996 году. В середине XX века группа ученых доказывала, что без разработок в области компьютеризации (кибернетики) мы неизбежно будем отставать как в экономике, так и в обороне. Академик В. Глушков, проведя несложные подсчеты, пришел к выводу, что для грамотного руководства всем народным хозяйством огромной страны необходимо перерабатывать такое количество информации, что при использовании традиционной бумажной технологии придется ежегодно значительно увеличивать число служащих в бухгалтерских и планирующих отделах снизу доверху, так что через 25-30 лет большая часть работников должна будет заниматься составлением сводок, отчетов и т.п. Инженерам некогда будет думать, врачам некогда будет лечить, и все должны будут тратить рабочее время на писанину, заполнение новых форм и прочую канцелярско-бюрократическую работу. Выход виделся в разработке новых компьютеров, создании банков данных, развитии коммуникационных сетей, охватывающих всю страну, и переходе
к безбумажной технологии сбора, обработки, передачи и хранения информации. Академик А. Берг и другие, работавшие в области обороны, доказывали, что без компьютеризации оптимальное управление войсками в современных условиях невозможно. Эти аргументы возымели действие. Компьютеризация стала рассматриваться как средство, необходимое для развития народного хозяйства, и соответствующие положения были внесены в директивы по народнохозяйственному плану на ближайшие пятилетки. Однако эти и другие решения натолкнулись на внутренний консерватизм экономической системы.

Второй факт. В Советском Союзе создание компьютеров первого поколения началось
в 1947 году и закончилось построением первой советской электронно-вычислительной машины
в середине 50-х годов. (Первый компьютер был создан в США в 1946 году, а в течение следующего десятилетия – почти десять тысяч.) Это отставание в создании компьютеров, пишет А.И. Ракитов, объясняется растущей изолированностью советских ученых от мирового научного сообщества. Она была порождена манией секретности, “железным занавесом”, опустившимся на страну в послевоенный период, резким ограничением научных контактов и недостаточной информированностью, являвшимися естественным следствием закрытости советского общества, обусловленной идеологией и практикой сталинизма. На начальном этапе создания машин первого поколения это отставание не превышало двух-четырех лет, и начальные технические решения,
а также методология программирования в общем и целом находились на уровне мировых достижений. В дальнейшем по мере нарастания научной самоизоляции, усиления секретности, кадровых барьеров, монополизации в разработке вычислительной техники, вследствие ограничен-ного круга организаций и лиц, а также неверных оценок перспектив развития и применения компьютеров, вызванных субъективизмом и недостаточной компетентностью руководства Акаде-мии наук СССР, это отставание увеличилось. Отставание было в дальнейшем, особенно в годы застоя, усугублено общим технологическим отставанием нашего общества, крайне консерва-тивного по отношению к реализации новаторских идей и концепций. По данным экспертов, на конец 90-х годов из 160-200 млн существующих в мире персональных компьютеров в России насчитывалось всего 4 млн, т.е. 2,5%. На 2000 год в России было порядка 2,7 млн активных пользователей Интернета (при населении 150 млн человек это менее 2% населения страны).

Важнейшим свойством компьютеров является работа с информацией. Привлекательна скорость обработки информации. Буквально ошеломила скорость уже первых машин – 5 тыс. операций в секунду. Специалисты отмечают, что компьютеры первого поколения были способны обеспечить решение крайне трудоемких вычислительных задач, которые могли оказаться не по силам человеку или потребовали бы для своего выполнения продолжительной работы целой армии вычислителей. Улучшение конструкции машины (особенно замена 18 тыс. электронных ламп полупроводниковыми транзисторами) позволило не только сократить их размеры и вес, но главное – значительно увеличить быстроту операций. Серийное производство компьютеров второго поколения началось в США с 1960 года. За этим последовало создание (в 1963-1980 годах) машин третьего и четвертого поколений; основу их конструкций составляли так называемые большие и сверхбольшие интегральные схемы на полупроводниковых пластинах миниатюрных размеров; скорость вычислений была доведена до нескольких сот миллионов операций в секунду. В дальнейшем появились персональные компьютеры и суперкомпьютеры, способные выполнять миллиарды операций в секунду. Способность компьютера работать ныне со скоростью до десяти миллиардов операций в секунду равносильно прочтению около тысячи энциклопедических томов в секунду. Этот рубеж в развитии компьютерной технологии (т.е. создание персональных компьютеров) А.И. Ракитов считает началом второй компьютерной революции. Появление, массовое производство и распространение персональных компьютеров, пишет он, представляет собой главное условие реальной информатизации общества, ибо лишь с возникновением машин этого класса оказывается возможным выполнить основное критериальное условие информационного общества
и общения людей, включая возможность синхронного перевода текста, речевого общения
с компьютером, проведения телеконференций, поиска и получения информации во всех доступных пользователю базах данных и знаний. – ничем не ограниченный доступ к информации каждого члена общества в любое время и из любой точки страны. Вместе с тем, их внедрение открывает практически неограниченные возможности для автоматизации производства, научных исследований, образования, медицинских исследований, всех видов социально-бытового сервиса

Те, кто владеют массовым производством высокоскоростных процессоров для компьютеров, задают вектор развития программного обеспечения и формируют условия прогресса во многих других смежных областях. В итоге, большинство транснациональных корпораций, государствен-ных учреждений и множество других организаций оказываются “заложниками” количества
и качества производимого продукта подобных “эксклюзивных” поставщиков. Это может быть примером того, как технологии могут влиять на широкий спектр вопросов государственной
и общественной жизни”. Сопоставление числа компьютеров, произведенных в США в 2000 году,
в сравнении с числом компьютеров в России на тот же год (значительная часть которых приобретена в других странах или является устаревшими), свидетельствует о значительном разрыве России и США в осуществлении процесса компьютеризации своих стран. Этот разрыв исчисляется цифрой в несколько десятков раз.

Следует, однако, отметить, что в 90-х годах, после распада СССР, существенно изменилось отношение к компьютеризации в стране. Стало расти производство информационных продуктов
и услуг. С либерализацией рынка телекоммуникаций в 1992 году в стране возник и стал развиваться рынок персональных компьютеров и другой информационно-коммуникационной технологии. Во второй половине 90-х годов возросло и производство отечественных персональных компьютеров. К сожалению, допущенное ранее отставание в компьютеризации страны не позволяет нам быть оптимистами: кто ушел вперед и продолжает наращивать темпы, тот уже не остановится, и разрыв с ним, к сожалению, будет только увеличиваться, несмотря на значительные усилия отставшей страны. На конец прошлого столетия Россия занимала, по данным вице-президента РАН академика В.Е. Фортова, одно из последних мест в мире по уровню информатизации. Возможно, это утверждение нуждается в уточнении. Однако дело не столько
в этом, сколько в существе проблемы. Без радикального изменения отношения общества и власти к этой проблеме, без глубокого понимания происходящих процессов нас ожидают весьма печальные перспективы; мы выпадаем из глобального мирового процесса. В 70-х годах XX века наша страна уже “проспала” технологическую революцию. Тогда мы не смогли встать на уровень новых задач, и это стало одним из детонаторов тех драматических процессов “перестройки”, последствия которых мы ощущаем на себе до сих пор.

Известно, что 30% прироста валового внутреннего продукта США возникает именно за счет информационных технологий, а общий объем продаж информационных технологий в США составляет порядка 600 млрд долларов в год. По уровню продаж эта отрасль уже обогнала
и авиационную, и автомобильную промышленность и фактически стала локомотивом американской экономики. Как мы видим, речь идет о серьезном экономическом явлении.

Еще в 1991 году российский философ А.И. Ракитов высказывал примерно ту же мысль, предостерегая наше общество от превращения в “информационную колонию”. Он писал, что если положение с информатизацией в обществе не изменить, то через 15-20 лет жаловаться на просчеты будет некому и поздно. Отставание станет необратимым.

Сказанное выше убеждает в перспективности будущего общества, называемого “постиндуст-риальным” (или “информационным”) и о необходимости проведения больших изменений
в обществе, существующем в нашей стране. Изложенный выше материал показывает, что Россия являет собой страну с индустриальной экономикой. Чтобы стать информационной цивилизацией, нашей стране нужно соответствовать тем чертам, которые раскрыты в трудах ведущих теоретиков информационного, постиндустриального общества. Эти черты не есть плод оторванного от реаль-ности воображения, а есть результат трезвого научного анализа происходящих в обществе процессов и тенденций развития.

Что касается определения социологического характера нашей страны, то справедлива констатация, что к концу 80-х годов сфера ее информатизации находилась на нулевой отметке
и она была типичным машинно-индустриальным обществом. Изменения, происшедшие
в 90-х годах, позволяют считать, что в России, хотя и медленно, и с большим опозданием, но начался процесс перехода к компьютерному обществу; сделан поворот в сторону если не “постиндустриальной цивилизации”, то в направлении, где соединяется индустриализм и начало компьютеризации, один из формирующихся элементов постиндустриального общества. Можно сказать, что страна находится лишь на пути к компьютеризованному обществу.


Роль научного знания в постиндустриальной цивилизации

Продолжим рассмотрение концепции Д. Белла в той части, которая касается роли научного знания в постиндустриальной цивилизации.

В современной литературе выражение “постиндустриальное общество” употребляется довольно широко, но разные авторы наделяют его различными смыслами, иногда лишь весьма отдаленно связанными с оригинальной постиндустриалистской концепцией Д. Белла. Между тем, анализ классического варианта постиндустриализма, послужившего основой белловской концепции информационного общества, может стать отправной точкой для постановки и иссле-дования вопросов, касающихся роли науки в процессах формирования информационного общества.

Согласно Д. Беллу, “осью” постиндустриального общества является знание, и прежде всего знание научное. Любое современное общество живет за счет инноваций и социального контроля за изменениями, оно пытается предвидеть будущее и осуществлять планирование. Именно изменение в осознании природы инноваций делает решающим теоретическое знание.

Важнейшую составляющую процесса превращения фундаментальной науки в источник инноваций Д. Белл видел в возникновении наукоемких отраслей промышленности – таких, как химическая промышленность, вычислительная техника, электроника, оптика. Большое впечат-ление на американского ученого произвело теоретическое обоснование возможности вмешатель-ства правительства в экономику, предпринятое Кейнсом, и практические меры, осуществленные Рузвельтом для преодоления Великой депрессии. Эти явления Д. Белл рассматривал как свидетельства того, что экономические концепции (т.е. теоретические построения в области экономической науки) могут играть определенную роль в государственном управлении
и экономической практике. Экономические модели, по Д. Беллу, определяют границы, в которых можно действовать, и могут определять последствия выбора той или иной политической альтернативы.

Центральная роль теоретического знания в постиндустриальном обществе определит, по мнению Д. Белла, и положение ученого как центральной фигуры такого общества. Характеризуя ситуацию в США, сложившуюся к середине XX века, Д. Белл отмечал, что до сих пор власть находилась в руках делового сообщества, хотя в последнее время разделяется до некоторой степени с профсоюзами и государством. Тем не менее, большая часть решений, касающихся повседневной жизни гражданина, – относительно доступных видов работы, размещения заводов, инвестиций в производство новой продукции, распределения налогового бремени, профессиональной мобильности? – принимаются бизнесом и с недавнего времени – правительством, которое отдает приоритет процветанию бизнеса. В постиндустриальном обществе важнейшие решения относительно роста экономики и ее сбалансированности будут исходить от правительства, но они будут основываться на поддерживаемых правительством научных исследованиях и разработках (НИР), на анализе соотношения затрат с эффективностью; принятие решений в силу сложного переплетения их последствий будет приобретать все более технический характер. Бережное отношение к талантам и распространение образовательных и интеллек-туальных институтов станет главной заботой общества. Для постиндустриального общества будет характерна новая элита, основанная на квалификации, получаемой индивидами благодаря образованию, а не на обладании собственностью, наследуемой или приобретаемой за счет предпринимательских способностей, и не на политической позиции, достигаемой при поддержке партий и групп.

Соединение науки, техники и экономики находит выражение в феномене НИР, который, по мнению Д. Белла, должен играть все более важную роль в обществе, ориентированном в будущее. Ориентированность в будущее – еще одна черта постиндустриального общества – предполагает контроль за технологиями, оценку технологий, разработку моделей технологического прогноза.

Существенной характеристикой постиндустриального общества, считал Д. Белл, явится уже возникшая новая интеллектуальная технология, используемая в принятии управленческих решений. Он полагал, что к концу XX века новая интеллектуальная технология будет играть столь же выдающуюся роль в человеческих делах, какую играла машинная технология в прошедшие полтора века.

Интеллектуальная технология – использование алгоритмов как правил решения проблем взамен интуитивных суждений. Эти алгоритмы могут быть реализованы в автоматической машине, в компьютерной программе или в наборе инструкций, основанных на некоторых математических формулах. Интеллектуальная технология, таким образом, связана с исполь-зованием математической (статистической) или логической техники при работе с “организованной сложностью”, в качестве которой могут быть рассмотрены различные, в том числе социальные, организации и системы. Примеры новых интеллектуальных технологий, по Д. Беллу, предостав-ляют теория игр и системный анализ. Цель новой интеллектуальной технологии – реализовать мечту об “упорядочении” массового общества. В современном обществе миллионы людей ежедневно принимают миллиарды решений относительно того, что покупать, сколько иметь детей, за кого голосовать, куда пойти работать и т.п. Любой единичный выбор может быть непредсказуем, как непредсказуемо поведение отдельного атома, в то время как поведение совокупности может быть очерчено столь же четко, как треугольники в геометрии. Признавая, что осуществление такой цели есть утопия и что она недостижима, поскольку человек сопротивляется рациональности, Д. Белл считает, однако, что движение в направлении этой цели возможно, поскольку человек связан с идеей рациональности.

Если роль “мастера” в интеллектуальной технологии играет теория принятия решений, то роль “инструмента” выполняет компьютер. Без компьютера, считает Д. Белл, применение новых математических средств было бы предметом лишь интеллектуального интереса или осуществлялось бы с “очень низкой разрешающей способностью”. Именно компьютеры, позво-ляющие выполнять значительное число операций в течение короткого интервала времени, делают возможным развитие интеллектуальной технологии.

Подобно теоретикам индустриализма (и прежде всего Т. Веблену), Д. Белл трактовал индуст-риальное общество как организованное вокруг производства вещей и машин для производства вещей. Понятие индустриального общества, подчеркивал американский ученый, охватывает прошлое и настоящее различных стран, которые могут принадлежать к противоположным политическим системам, в том числе таких антагонистов, как США и СССР. Именно индустриальный характер общества, по Д. Беллу, определяет его социальную структуру, включая систему профессий
и социальные слои. Социальная структура при этом аналитически отделяется от политического
и культурного измерений общества.

Постиндустриалистский подход – в его классическом, белловском, варианте – обрел как многочисленных приверженцев, так и серьезных критиков. Советскими исследователями этот подход был изначально отвергнут как утверждающий технологический детерминизм и стремя-щийся к разрешению противоречий капитализма за счет развития науки и техники. Тезис Д. Белла о движении СССР (наряду с США, Японией и странами Западной Европы) к постиндустриаль-ному обществу не мог быть принят уже в силу того, что официальная идеология предполагала построение коммунистического общества и не нуждалась в таком понятии, как “постиндустриализм”.

Альтернативой белловскому примеру “аналитического отделения” социальной структуры от политической и культурной системы явился поход 3. Бжезинского, увидевшего в наступлении новой технической эры новые возможности для дезинтеграции Cоветского Союза при соответствующей политике американского правительства.

Тем не менее, концепция постиндустриализма – во всяком случае, в ее оригинальном вари-анте, представленном в работах Д. Белла, – оказалась достаточно глубокой в теоретическом отношении, интересной в плане поставленных вопросов и открывающей широкие исследова-тельские перспективы. Неудивительно, что она спровоцировала множество разнообразных трактовок и интерпретаций постиндустриального общества, иногда существенно отличных от белловского.


Информационное общество

В 70-е годы происходила своеобразная конвергенция идеологий постиндустриализма
и информационного общества.

В отличие от концепции постиндустриализма, имевшей солидную теоретическую основу и универсалистскую ориентацию, концепция информационного общества в своем первоначальном варианте разрабатывалась прежде всего для решения задач социально-экономического развития Японии.

Изобретение самого термина “информационное общество” приписывается Ю. Хаяши, профес-сору Токийского технологического института. Контуры информационного общества были обрисо-ваны в отчетах, представленных японскому правительству рядом организаций – таких, как Агентство экономического планирования, Институт разработки использования компьютеров, Совет по структуре промышленности. Показательны названия отчетов: “Японское информа-ционное общество: темы и подходы” (1969), “Контуры политики содействия информатизации японского общества” (1969), “План информационного общества” (1971).

В упомянутых отчетах информационное общество определялось как такое, где процесс компьютеризации даст людям доступ к надежным источникам информации, избавит их от рутинной работы, обеспечит высокий уровень автоматизации производства. При этом изменится и само производство – продукт его станет более информационно емким, что означает увеличение доли инноваций, дизайна и маркетинга в его стоимости, производство информационного продукта, а не материального будет движущей силой образования и развития общества.

Вариант конвергенции идей постиндустриализма и информационного общества в исследова-ниях Д. Белла представляет изданная в 1980 году книга “Социальные рамки информационного общества”. Выражение “информационное общество” у Д. Белла – это новое название для постин-дустриального общества, подчеркивающее не его положение в последовательности ступеней общественного развития – после индустриального общества, – а основу определения его социальной структуры – информацию. Здесь информация для Д. Белла связана, прежде всего,
с научным, теоретическим знанием.

В работе “Социальные рамки информационного общества” большое значение придается конвергенции электронно-вычислительной техники с техникой средств связи.

В первоначальном варианте концепции постиндустриализма делался упор на то, что развитие электронно-вычислительной техники дает возможность перерабатывать огромные объемы информации для принятия решений в первую очередь правительственным структурам. В белловс-кой концепции информационного общества подчеркивается важность обеспечения доступа
к необходимой информации индивидов и групп, автор видит проблемы угрозы полицейского
и политического наблюдения за индивидами и группами с использованием изощренных информационных технологий.

Знание и информацию Белл считает не только агентом трансформации постиндустриального общества, но и стратегическим ресурсом такого общества. В этом контексте он формулирует проблему информационной теории стоимости. Д.Белл полагает, что когда знание в своей систематической форме вовлекается в практическую переработку ресурсов (в виде изобретения или организационного усовершенствования), именно знание, а не труд выступает источником стоимости. В этих условиях необходим, по мнению Д. Белла, новый подход к экономике, который в отличие от доминирующих подходов, акцентирующих те или иные комбинации капитала
и труда в духе трудовой теории стоимости, рассматривал бы информацию и знания в качестве “решающих переменных постиндустриального общества”, подобно тому, как труд и капитал рассматривались в качестве “решающих переменных индустриального общества”.

К настоящему времени в рамках идеологии информационного общества обозначились различные направления и тенденции, концентрирующие внимание на тех или иных сторонах существующих в обществе отношений по поводу информации и технико-технологических средств ее передачи, хранения и переработки, рассматривающие различные социальные перспективы
в качестве возможных, желательных или негативных. Так, если в работах Д. Белла делался явный упор на новые положительно оцениваемые возможности государственного регулирования экономики в информационном обществе, принятия законодательных мер для обеспечения свободного доступа к информации, с одной стороны, и предотвращения угрозы политического
и полицейского наблюдения за индивидами с использованием изощренной информационной техники, с другой стороны, то французский социолог Ж. Эллюль полагает, что информационное общество, будучи “осуществлением идей социалистического, анархического и пацифистского характера”, предполагает ликвидацию централизованного бюрократического государства.

Критическое отношение к Д. Беллу характерно для ряда авторов, выдвинувших конкури-рующие технолого-детерминистские концепции, в том числе концепции информационного общества. Так, в комплексном, многоплановом исследовании, проведенном группой французских специалистов в середине 70-х годов и представленном в книге С. Нора и А. Минка “Компьюте-ризация общества. Доклад президенту Франции”, выражено скептическое отношение к постин-дустриализму. Авторы видят в концепции Д. Белла вариант либерального подхода, рассматривающего конфликты только в терминах рынка и стремящегося возвратить их в эту область, когда они выходят за ее пределы. При таком подходе, считают они, перспектива социального развития заканчивается “транквилизованным постиндустриальным обществом”, где изобилие и все большее равенство жизненных стандартов сделает возможным объединение нации вокруг огромного культурно гомогенного среднего класса и преодоление социальных напряжений. По мнению этих авторов, постиндустриальный подход продуктивен в отношении информации, управляющей поведением производителей и покупателей, но бесполезен при столкновении
с проблемами, выходящими за сферу коммерческой деятельности и зависящими от культурной модели. Марксистский подход, считают они, также неспособен принять во внимание возрастающую сложность современного общества, ибо, признавая конфликты, он сводит развитие таких конфликтов к противоречию между двумя классами, организованными вокруг производства. Квалифицируя и либерально-постиндустриалистский, и марксистский подходы как “мистифицирующие”, С. Нора и А. Минк выдвинули идеал такого информационного общества, где “организация должна совпадать с добровольностью”. Это совершенное рыночное общество
и одновременно общество совершенного планирования, где центр получает от каждой единицы базиса верные сообщения о ее целях и предпочтениях и в соответствии с этим формирует собственную структуру и позицию. Информация и участие в управлении развиваются в едином процессе. В информационном обществе, подчеркивают французские авторы, групповые планы
в большей мере, чем ранее, выражают социальные и культурные устремления. Одновременно будут возрастать и внешние давления. В этих условиях “только власть, обладающая надлежащей информацией, сможет способствовать развитию страны и гарантировать ее независимость”.

Полагая, что информационное общество будет менее четко социально структурировано
и более полиморфно, чем общество индустриальное, С. Нора и А. Минк считают, что одним из факторов полиморфизма явится отношение различных групп к тенденции упрощения языка, связанной, в частности, с соображениями эффективности баз данных и других электронно опосредованных коммуникаций. Таким образом, предлагая единый язык, компьютеризация способствует преодолению культурного неравенства. Вместе с тем, хотя такой упрощенный язык, считают они, будет совершенствоваться и становиться пригодным для все более развитых диалогов, он будет все же встречать сопротивление. Приемлемость этого кодифицированного языка будет зависеть от культурного уровня субъектов, что обусловит дискриминационный эффект телематики. “Более чем когда-либо язык становится ставкой культуры. Оппозиционные группы будут бороться за его присвоение”.

Если для Д. Белла компьютеризация и информатизация общества означает возрастание роли именно научного знания, то видный представитель критической социологии М. Постер (амери-канский ученый, тесно связанный с французскими интеллектуальными традициями структурализма и постструктурализма) настаивает на том, что адекватное социологическое исследование электронно-опосредованных коммуникаций возможно только в том случае, если дискурс науки лишается привилегированного положения среди других видов дискурса.

М. Постер настаивает, что для адекватного понимания социальных отношений в эпоху конвергенции вычислительной техники и техники средств связи необходимо исследование изменений в структуре коммуникационного опыта. Концентрируясь на изменениях в языковом аспекте культуры, связанных с электронным письмом, базами данных, компьютерными сетями, он предлагает концепцию способа информации в качестве шага на пути к теории, которая была бы
в состоянии расшифровать лингвистическое измерение этих новых форм социальных взаимодействий. Термин “способ информации”, подчеркивает автор, перекликается с марксовой теорией способа производства и служит: 1) для периодизации прошлого в соответствии с различ-ными способами информации и 2) в качестве метафоры для современной культуры, придающей информации в некотором смысле фетишистское значение. Выделяются следующие ступени производства информации: первая – устно опосредованный обмен “лицом к лицу”, вторая – письменный обмен, опосредованный печатью, и третья – электронно-опосредованный обмен. Если для первой ступени характерно согласование символов, а для второй – знаковая репрезентация, то для третьей ступени характерно информационное моделирование. На первой, устной, ступени субъект задается как расположение произносимого через внедрение его в совокупность межличностных отношений. На второй, печатной, ступени субъект конструируется как агент, являющийся центром рациональной/воображаемой автономии. На третьей, электронной, ступени субъект децентрализуется, рассеивается и множится в сплошной неустойчивости – предоставляя информацию о себе для самых различных баз данных, “раздваиваясь” в процессе написания текстов на компьютере благодаря зеркальному эффекту экрана, обусловленному податливостью текста, используя новые возможности коллективного авторства и игр с идентичностью, предоставляемые компьютерными сетями.

Основной недостаток концепции Д. Белла М. Постер находит в том, что, несмотря на видимое стремление первого к ограничению сферы постиндустриального общества только уровнем социально-экономической структуры, он все же сметает в одну общую дефиницию постиндустриального общества экономические, политические и культурные факторы, в результате чего характеристика новых явлений становится характеристикой всего общества. Утверждение
Д. Белла, что знание является независимой переменной в постиндустриальном обществе, которой определяются другие переменные, такие, как труд и капитал, могло бы, по мнению М. Постера, служить гипотезой в предстоящем исследовании – однако Д. Белл представляет это утверждение читателю в качестве вывода, придавая теоретическому доводу видимость доказанного факта.

Соглашаясь с Д. Беллом в том, что в каком-то смысле знание (или информация) является основной “осью” современного общества, М. Постер считает, что Д. Белл, выдвигая идею инфор-мационной экономики, неправомерно сводит коммуникацию к экономической метафоре, отодви-гая в сторону вопросы культуры. Теоретики постиндустриализма, пишет он, не видят последних трансформаций, потому что смотрят на них сквозь “социально-экономические” очки. Новые тенденции в экономике, отмечаемые Д. Беллом и другими авторами, имеют место, однако их заявления о фундаментальном переустройстве общества и возникновении постиндустриального мира в результате этих изменений уязвимы для критики с позиций марксизма и других направлений, поскольку, с точки зрения М. Постера, все эти изменения количественные, но не качественные.

Теоретическую слабость концепции постиндустриального общества М. Постер видит в том, что теоретики постиндустриального общества склонны игнорировать проблему языка как на уровне теории, так и на уровне задаваемой ими области социального. М. Постер считает неправомерными трактовку информации как экономической сущности и теоретические оправ-дания распространения товарных отношений на информационную сферу. Легкость, с которой информация может воспроизводиться и передаваться, уже разрушает, утверждает он, правовую систему, устои которой были сформированы для защиты частной собственности на материальные вещи.

Тенденция все большего “онаучивания” техники и экономики, явившаяся основой концепции постиндустриализма и родственных ей (генетически или идейно) концепций современной техники, неразрывно связана с тенденцией технологизации науки, а также экономизации
и коммерциализации науки и техники. Данная тенденция ведет к изменению образа науки: на смену представлениям о науке как асоциальной, аполитичной, компетентной и прогрессивной силе приходит осознание ее зависимости от внешних структур. А. Вебстер признает за наукой право стремиться быть наиболее объективной, наиболее рациональной и наиболее надежной формой знания, однако считает, что, поскольку не существует бесспорных правил, которым должны были бы подчиняться ученые для обеспечения именно таких качеств, должна быть признана социально конструируемая природа науки как наиболее сложного и интересного социального института.

Сопоставление узловых моментов постиндустриалистской концепции с доводами ее критиков обнаруживает проблемный характер универсалистских притязаний развиваемой на основе постиндустриализма идеологии информационного общества. Однако осознание проблемности такого рода притязаний не равносильно признанию их неправомерности. Универсалистская направленность – одно из наиболее ценных качеств классического постиндустриализма, предполагающего поступательное движение всего человечества к новой стадии общественного развития, – наличие в этом движении лидеров не рассматривается как показатель невозможности достижения данной ступени какими-либо странами из-за особенностей их политико-экономических или культурных систем. Принципиальная достижимость для всех общества, основанного на знании, связана с общезначимостью научных теорий, интернациональным характером науки, с процессами “онаучивания” техники, экономики, политики. Развиваемая на основе постиндустриалистских предпосылок идеология информационного общества может служить реальной альтернативой идеологиям национального и цивилизационного эгоизма. Успех же будет зависеть от того, каким образом универсалистские возможности этой идеологии реализуются в конкретных условиях деятельности индивидов и групп.


ПРОГРЕСС КАК ПРОБЛЕМА

Широко распространено мнение (в том числе среди студентов), будто понятие прогресса “марксистское”, чисто идеологическое, применявшееся с целью дезориентировать людей при сравнении “социализма” и “капитализма”, и что ныне нужно это понятие отбросить как социально вредное. Однако понятие прогресса не Марксом придумано, оно существовало и до него; с его именем связана лишь особая его трактовка. Понятие прогресса оказывается нужным науке
в первую очередь истории, социологии, философии, и нужным по ряду соображений. Одно из таких пояснений мы встречаем в работах известного историка Н.И. Кареева (1850-1931). Он спрашивал: какое значение имеет понятие прогресса? И отвечал: понятие прогресса должно дать идеальную меру для оценки хода истории, без каковой оценки невозможен суд над действительной историей, невозможно отыскание ее смысла.


Критерии прогресса

Идея прогресса начала формироваться много столетий назад. На заре развития человеческой цивилизации обозначились контуры двух направлений в трактовке прогресса – одно, если говорить современным языком, сциентистское, констатирующее, описательное и другое – аксиологическое, ценностное. В первом констатация умственного прогресса была дополнена
в дальнейшем констатацией прогресса в органической природе, в экономике, в технических приспособлениях и т.п.

В середине XVIII столетия в выступлениях французского философа и экономиста
А.Р.Ж.. Тюрго оба названных направления слились воедино. Тюрго характеризовал прогрессы
в экономике, политических структурах, в науке, в духовной сфере. Между прочим, он указал на три стадии культурного прогресса: религиозную, спекулятивную, научную (эта идея впоследствии была развита основоположником позитивизма О. Контом). Политический оптимизм идеологов буржуазии проявился достаточно ярко в этой идее прогресса, которую разделяли также
Ж..А. Кондорсе, Ж..Ж.. Руссо и другие просветители второй половины того столетия В их трудах указывались и противоречия прогресса социального характера, несовместимость с ним, прежде всего, феодальных режимов. По Руссо, прогресс противоречив в том плане, что разрушает целостность и гармоничность человеческой личности и превращает человека в односторонность,
в человека-функцию. Французская буржуазная революция конца XVIII века совершалась под флагом борьбы за прогресс.

В XIX столетии усилились факторы, воздействовавшие на то направление в концепции прогресса, которое стремилось “беспристрастно” описывать, или констатировать, объективные явления. Таковой в сфере познания живой природы стала эволюционная теория. Первое направление все больше превращалось в сциентизированное направление прогресса, свободное от ценностей, идеалов, “субъективизма”. Наряду с ним философизировалось второе направление, внутри которого стала разрабатываться теория ценностей. Один из виднейших представителей неокантианства Г. Риккерт настаивал на ценностном характере прогресса, отвергая возможность прогресса в природе. Он подчеркивал положение о том, что понятие прогресса имеет ценностный характер, а понятие эволюции дает индифферентный к ценности ряд изменений.

Оригинальной концепцией прогресса, в которой неразрывно были связаны оба подхода, явилась теория русского писателя и философа второй половины XIX в. К.Н. Леонтьева. С одной стороны, он исходил из необходимости борьбы с ростом энтропии, провозглашал важность процессов, ведущих к разнообразию, на этой основе – к единениям, а с другой – не мыслил прогресс без эстетического аспекта, без контрастности человеческих чувств (добра и зла, красоты и уродства и т.п.). Равенство, подчеркивал он, есть путь к небытию; стремление к равенству, единообразию гибельно. Между тем, такого рода прогресс многим по душе. Этот эгалитарный прогресс (уравнительный прогресс) смешивает многоцветие жизни в монотонности, однообразии, усредненности существования, вкусов и потребностей. Эгалитарный прогресс возвращает челове-чество к его исходной точке – к зоологической борьбе за равное право победить другого, за равное право на зависть, ненависть, разрушение. Противоположностью равенства, т.е. однообразия, выступает единство многообразия. С точки зрения устойчивости организации, сохранения жизни, государства, всякое удержание разнообразия, многоцветия, неравенства живительны для них.
К.Н. Леонтьев открывает как бы предустановленную гармонию законов природы и законов эстетики, т.е. признает эстетический смысл природной жизни. Он считает, что прогрессу в природе соответствует и основная мысль эстетики: единство в разнообразии, так называемая гармония,
в сущности, не только не исключающие борьбы и страданий, но даже требующие их. В прогресс, по мнению К.Н. Леонтьева, надо верить, но не как в улучшение непременно, а как в новое перерождение тягостей жизни, в новые виды страданий и стеснений человеческих. Правильная вера в прогресс должна быть пессимистической, неблагодушной, все ожидающей какой-то весны. В целом прогресс – это постепенное восхождение к сложнейшему, постепенный ход от бесцвет-ности, от простоты к оригинальности и разнообразию, увеличению богатства внутреннего. Высшая точка развития есть высшая степень сложности, объединенной неким внутренним деспотическим единством. Спасение мира – в расширении и упрочении разнообразия.

К началу XX века понятие прогресса уже глубоко вошло в науку, особенно в социологию, историю, философию. Со времени Кондорсе и О. Конта сделалось своего рода правилом, чтобы каждый социолог давал свой ответ на вопрос: что такое прогресс?

Несмотря на растущее число теорий, и в XX, и в начале XXI столетий можно все-таки видеть два основных направления разработки проблемы: сциентистское и аксиологическое; в некоторых из концепций предпринимаются попытки синтезировать направления; есть теории, ставящие под сомнение саму идею прогресса или даже отвергающие ее.

В отношении общества следует применять, с нашей точки зрения, комплексный критерий прогресса. Фактически каждая сфера общества требует своего специфического критерия, и только в своей совокупности эти критерии способны наиболее полно охарактеризовать ту или иную общественную систему, степень ее прогрессивности по сравнению с другими общественными системами.

Важную роль играет производство, уровень развития производительных сил, степень информатизации общества.

Но производство связано и с отношениями между людьми, с обменом информацией. Производительность труда во многом определяется человеческим элементом производительных сил. Без человека не может осуществляться ни роботизация, ни автоматизация производственных процессов. Подобным же образом, если не в большей мере, производство обусловливается информатизацией и компьютеризацией общества, что тоже тесно связано с человеком, с его физическим и интеллектуальным трудом. Однобоко ориентированная экономика в ущерб развитию человека, его духовных потенций отрицательно влияет на развитие страны. Свободный труд есть характеристика производственных отношений, и степень свободы труда должна приниматься в расчет при характеристике степени совершенства общественной системы.

Социальное развитие идет в конечном итоге в направлении гармонизации интересов общества и интересов индивида. Общество и индивид одновременно могут и должны выступать друг для друга средством и целью. Немецкий философ-просветитель второй половины XVIII века
И.Г. Гердер говорил: “Человечность есть цель человеческой природы”. Не может быть прогрессивной система, подавляющая интересы людей, не позволяющая развернуться их духовным способностям.

Гармоничное развитие индивидов, их способностей к творчеству (что имеет место даже вопреки явлениям отчуждения) наращивает духовный, общекультурный потенциал общества, ведет к ускорению нравственного и культурного прогресса общества.

В философской и религиозно-христианской традиции большое место занимало представление как о нравственном усовершенствовании человека, так и о росте добра, об увеличении счастья
в мире. Американский социолог второй половины XIX – начала XX веков Л.Ф. Уорд писал, что истинный прогресс непременно должен быть направлен к счастью, прогресс состоит в увеличении человеческого счастья, или, с отрицательной стороны, в уменьшении человеческих страданий. Русский философ XX столетия Н.А. Бердяев считал, что сущность общественного прогресса – увеличение добра и уменьшение зла. П.А. Сорокин указывал как на недопустимость игнори-рования счастья, так и на преувеличение его значимости в составе прогресса. Если считать этот принцип единственным, писал он, то социальное развитие будет иметь целью выращивание самодовольных и счастливых свиней; а может быть, им предпочесть страдающих мудрецов? Касаясь безоценочных критериев прогресса (дифференциации и интеграции, принципа экономии и сохранения сил, роста социальной солидарности и др.), П.А. Сорокин показывал, что без принципа счастья они не позволяют уловить реального совершенствования общества; введение же принципа счастья в состав критериев прогресса должно внести поправки, или коррективы, в остальные критерии и дать целостный их синтез.

Итак, одним из критериев общественного прогресса является увеличение в обществе счастья
и добра (т.е. уменьшение страдания и зла).

Мы приходим теперь к общему выводу относительно критериев общественного прогресса. Такими критериями являются:

1) степень информатизации, компьютеризации, электронизации, медиатизации общественной системы;

2) темпы роста производства товаров и средств производства, в том числе компьютеров;

3) темпы роста услуг, в особенности в гуманитарной области (главным образом в здраво-охранении, образовании и социальном обслуживании), а также в профессионально-технической области;

4) степень свободы индивидов, занятых во всех сферах общества;

5) уровень демократизации общественной системы;

6) степень реальных возможностей для всестороннего развития индивидов и для проявления творческих потенций человека;

7) увеличение человеческого счастья и добра.

Удельный вес тех или иных критериев в общем их комплексе неодинаков на разных этапах социального развития по отношению к одной и той же стране: на каких-то этапах на первый план может выступать, допустим, экономический критерий или политический. В настоящее время, как известно, в промышленно развитых странах темпы роста производства все больше оказываются
в зависимости от экологической ситуации; стоит вопрос о пределах роста производства; этот критерий должен все больше уступать место другим критериям (например, при углублении процессов информатизации может встать проблема сдерживания экономического производства).
В любом случае для более прогрессивной общественной системы характерна будет ориентация, прежде всего, на обеспечение человеческого счастья в обществе. Такая ориентация, причинно воздействуя на другие стороны общественного развития (экономическую, политическую в том числе), может дать гармонично развивающуюся систему.

Поскольку в общем комплексе критериев общественного прогресса ведущее место занимает гуманитарный вектор, постольку этот комплекс в целом может быть назван гуманитарным критерием.

В подтверждение правильности такого вывода приведем соображения компетентных специалистов. А.И. Ракитов отмечает, что найти инвариантные ценности, способные послужить, так сказать, транзитивным основанием критерия социально-исторического прогресса, оказывается совсем не простой задачей, ибо такого рода ценности не лежат на поверхности, и, будучи действительно общезначимыми по своему существу, по имплицитной вмонтированности
в историю человечества, могут оказаться не только не общепринятыми, но даже и не вполне осознанными. И все же анализ истории сменяющихся культур и цивилизаций показывает, что такие ценности существуют. И наиболее фундаментальными из них являются свобода и возмож-ность самореализации, или, точнее, свобода как условие такой самореализации. Именно свобода как высшее проявление человечности есть та, быть может, никогда во всей своей абсолютной полноте не достижимая ценность, стремление к которой и возрастание которой составляют подлинное историческое содержание и меру социального прогресса, по отношению к которому технологический, интеллектуальный и экономический прогресс составляет лишь его условия, моменты и предпосылки.

Иначе говоря, можно считать, что гуманитарный критерий есть не только сторона (или вектор) каждого из вышеперечисленных критериев, но и ведущий самостоятельный критерий, по отношению к которому все остальные есть либо его конкретизация, либо условия и предпосылки.

Залогом прогресса, подчеркивают А.В. Иванов, И.В. Фотиева и М.Ю. Шишин, может
и должен стать переход от современной техногенно-потребительской цивилизации (которую авторы справедливо называют “тупиковой”) к духовно-экологической, или ноосферной, цивилизации.

Существо этой цивилизации состоит в том, что научно-технический прогресс, производство материальных товаров и услуг, политические и финансово-экономические интересы должны быть не целью, а всего лишь средством гармонизации отношений между обществом и природой, подспорьем для утверждения высших идеалов человеческого существования: бесконечного познания, всестороннего творческого развития и нравственного совершенствования. В фунда-менте духовно-экологической цивилизации должны будут лежать, по крайней мере, три обще-человеческие ценности: во-первых, признание безусловной значимости и необходимости защиты всех национальных идеалов и святынь, отвечающих только одному условию: они не должны оскорблять идеалы и святыни других культур; во-вторых, постепенный переход антропоцент-ристской морали в природоцентристскую – т.е. взгляд на любые формы естественной природной эволюции (от минералов до биогеоценозов) не столько как на ресурс, сколько как на сокровище, вверенное человеку для сохранения и творческого приумножения; в-третьих, понимание человека как духовно-космического деятеля, имеющего не только безграничные возможности для роста сознания и духа и актуализации резервов своей телесно-физиологической организации, но и несу-щего нравственную ответственность за эволюционные процессы на Земле и в Космосе; человек – это ключевая сила мирового бытия, духовно-материальная сила.

Достижение устойчивого прогресса (на основе информатизации всего общества) будет служить важным, хотя и не единственным средством преодоления основных форм отчуждения (что мы уже рассматривали в специальной главе) и превращения человека из “одномерного” существа во всесторонне (“многомерно”) гармонично развитую творческую Личность.


Основные концепции социального развития

От критериев и целей прогресса вернемся к его общей характеристике. Для настоящего времени, как и для прошлых эпох, важное значение имеют диссонансы и противоречия прогресса. Э. Фромм отмечал один из противоречивых моментов социального прогресса: “Технически мы живем в атомном веке, в то время как большинство людей эмоционально живет в каменном веке, включая большинство тех, кто находится у власти”. Хотя прогресс и связывается в нашем представлении с гармоничным развитием, однако, в нем есть и дисгармонии, и конфликты,
и отчуждение.

Прогресс всегда относителен. Для определения того, подчинены ли изменения той или иной подсистемы или системы в целом прогрессу, нужно устанавливать систему отсчета, ставить вопрос: по отношению к чему рассматривается ряд изменений? В результате одно и то же явление может быть одновременно и прогрессивным, и регрессивным: прогрессивным в одном отношении, регрессивным в другом.

Прогресс не абстрактен, но всегда конкретен, для его выявления требуется конкретный анализ. Прогресс связан с регрессом. И не только в том плане, что восходящая ветвь развития материальных систем рано или поздно переходит в нисходящую ветвь. Помимо этого, сама прогрессивная ветвь может совмещаться с временными отступлениями назад (как в случае контрреволюции в социальной области) или иметь возвраты на более высокой ступени развития (во всех случаях проявления спиралевидной формы развития). Прогресс связан с регрессом еще
и вертикально, когда общий прогресс системы включает в себя регресс отдельных элементов, структур, функций. Диалектика реального такова, что каждый шаг в осуществлении возмож-ностей, расширяя их диапазон в одних направлениях, закрывает возможности в других.

Из изложенного видно, что нет чистого, т. е. никак не связанного с регрессом, прогресса (как нет и чистой ветви нисходящего развития).

Прогресс всегда связан также с круговоротами (элементов, условий), с механическими движениями; не исключает реальный прогресс и хаотичности в отдельных сторонах материальных систем. Однако в прогрессе все эти изменения и образования подчинены главной тенденции развития материальной системы. В свою очередь, прогресс одной материальной системы, включенной в систему большего масштаба, может оказаться лишь стороной нисходящей ветви развития или круговорота системы большего порядка.

Существует множество концепций социального развития. Вкратце рассмотрим антропологическую, равновесно-интеграционную, конфликтную и политизированную концепции.

Антропологической модели развития присуща антисциентистская направленность – не в том плане, что отрицается значение науки вообще (как и техники), особенно для развития произ-водства, но в том, что наука подвергается критике за рационалистическо-негативное воздействие на духовность человека. Один из виднейших представителей экзистенциализма Ж..П. Сартр считает, что природа и техника есть сферы действия аналитического разума, в них действует механистичность. Диалектика – только в тотальности человеческого духа, в его противоречивом динамизме. Диалектическая необходимость связана с такими экзистенциальными измерениями бытия, как цель, выбор, проект, свобода, ответственность. Диалектика синтетична, природа
(и техника) аналитична. Хотя явления природы и могут быть внутренне противоречивыми, их нельзя рассматривать как целостности. Подлинная диалектика – в человеческих отношениях
и в отношениях людей к природе. Диалектика, по Ж..П. Сартру, включает исходя из идеи целостности, глубокую понятность и самопросвечивание. Человеческое бытие полностью раскрыто для диалектического разума; для него здесь нет никаких тайн. Отсюда и история общества интеллигибельна (постигаемая разумом или интеллектуальной интуицией). Ж..П. Сартр подчеркивает, что диалектика не в природе, а в человеческих отношениях.

Равновесно-интеграционная концепция развития начала складываться с XVII века в целях объяснения общества. Ее главной идеей было представление об обществе как равновесной системе, все части которой сбалансированы между собой. Сначала общество уподоблялось физической равновесной системе, подчиняющейся третьему закону Ньютона, говорящему
о равенстве и противоположной направленности действия двух тел друг на друга. Затем физический редукционизм сменился биологическим (во второй половине XIX века), и общество стало рассматриваться преимущественно по аналогии с живым организмом, саморегулирующимся и устойчиво равновесным. В настоящее время в теорию равновесия включаются данные кибернетики, ее принципы. Наиболее видными представителями теории равновесия были
Г. Спенсер, Ле Дантек, Л.Ф. Уорд. В последние десятилетия в западных странах она получила распространение благодаря трудам представителей школы структурно-функционального анализа. Некоторые из них провозглашают порядок и устойчивость в обществе как гарантию успешности социальных изменений, возлагая надежду на преодоление социальных конфликтов и напря-женностей на власть.

Основные положения теории равновесия (в ее классическом виде). 1. Равновесие абсолютно (в том смысле, что оно является преобладающим состоянием систем); борьба относительна.
2. Равновесие лишено противоречий; это положительное состояние; противоречия и борьба негативны, вредны для системы. 3. Нарушение равновесия происходит под воздействием внешних сил (или главным образом этих сил). 4. Преодоление противоречий осуществляется за счет приспособления системы к внешней среде (или ее элемента к ему противоположному), что обеспечивает нейтрализацию противоположностей и новое равновесие. 5. Развитие идет по формуле: Равновесие, – Неравновесие – Равновесие.

В рассматриваемой теории абсолютизируется значение равновесного состояния систем. Такие системы действительно широко распространены в постиндустриальных странах. Но нужно отметить, что равновесие является необходимым моментом развивающихся систем и в природе. Для сложных систем с обратной связью характерна динамическая устойчивость, гомео-статичность. В общественной жизни равновесные состояния тоже не редкость, в том числе в сфере отношений между стратами, в сфере социально-групповых межгосударственных отношений.

Недостаток теории равновесия прежде всего в том, что она рассматривает равновесные состояния как лишенные противоречий. Она прикрывает столкновение социальных сил там, где гармонии нет. Между тем во Франции первой половины XVII века, в России в октябре 1905 года
и в период двоевластия с конца февраля до июля 1917 года хотя и наблюдалось равновесие, происходили классовые столкновения, свидетельствовавшие о наличии острых противоречий
в социальной системе. Даже гармоничные отношения, как известно, есть не что иное, как единство противоположностей, т.е. форма, состояние противоречий.

Не соответствует действительности положение теории равновесия о том, что противоречия (конфликты) негативны, в принципе губительны для системы. Есть, конечно, противоречия, которые ведут к застою, к регрессу, к гибели системы. Но немало конфликтов и позитивных. Значение конфликтов для прогресса социальной системы может быть различным.

В современной западной социологии существует так называемая теория конфликта, абсолю-тизирующая конфликтность. В этой теории речь идет прежде всего о конфликтах поколений, наций, этнических, профессиональных групп и так далее, которые объявляются вечными. Главным источником конфликтов, по Р. Дарендорфу, является неизбежная в обществе система управления
с ее господством и подчинением, с диалектикой власти и авторитета, порождающая столкновение интересов. Конфликт – неотвратимый процесс. Он ускоряется или замедляется благодаря ряду опосредующих структурных условий. Решение конфликта в какой-то момент времени создает такое состояние структуры, которое при определенных условиях с неизбежностью приводит
к дальнейшим конфликтам противоборствующих сил. “Вся социальная жизнь в целом есть конфликт”, – утверждает Р. Дарендорф. По его мнению, не только в социальной жизни, но и везде, где есть жизнь вообще, наличествуют конфликты. Понятие “конфликт” становится центральным понятием философии. Конфликт существует для того, считает он, чтобы удовлетворять потребности системы в изменениях.

Другой представитель этой концепции – Л. Козер – критикует Р. Дарендорфа за то, что тот не придает должного значения позитивным функциям конфликта. С его точки зрения, многие процес-сы, которые, как обычно считается, разрушают систему, при определенных условиях укрепляют основы интеграции системы, а также ее приспособляемость к окружающим условиям. В любой социальной системе, полагает он, обнаруживаются отсутствие равновесия, конфликты, делающие социальную систему более гибкой; благодаря конфликтам усиливается способность системы избав-ляться от грозящих ей в будущем нарушений равновесия, т.е. от еще более острых конфликтов.

И тот, и другой абсолютизируют конфликты в социальном развитии. Они обосновывают такую схему развития: Конфликт – Равновесие – Конфликт. Эта схема развития внешне противоположна схеме развития теории равновесия. Однако по существу они сходны. И та
и другая разрывают единство и борьбу в процессе развития (хотя в первой абсолютизируется единство, во второй – борьба). Источник развития либо полностью, либо преимущественно выводится за пределы системы, неверно трактуется и разрешение противоречий, что искажает картину развития. К тому же конфликты конфликтам рознь. Они могут иметь разное значение для развития системы.

Единство противоположностей относительно – как равнодействие, равновесие, т.е. в коли-чественном отношении. В качественном же аспекте, как взаимодополняемость и связь в составе целостной системы, единство противоположностей абсолютно. Итак, единство противопо-ложностей и относительно, и абсолютно.

К числу наиболее значительных концепций развития XX века относится, несомненно, диалектико-материалистическая концепция. Она сложилась еще в 40-х годах прошлого столетия,
и ее основоположниками являются К. Маркс и Ф. Энгельс. Молодой К. Маркс глубоко высветил проблему отчуждения человека, раскрыл новые его формы, причины, наметил основные пути его преодоления в обществе; он связал воедино индивидуальное и родовое, общечеловеческое.
В центре его помыслов находился человек, духовный мир человека. Этот гуманистически направленный материализм сменился в дальнейшем политизированным материализмом, и пробле-ма человека как индивида (и в родовой его сущности) была отодвинута на задний план; классовая партийность вела к ее устранению из философии вообще. Этот недостаток марксовой философии отмечают многие современные философы. Так, Ж.П. Сартр, высоко оценивая политэкономию
К. Маркса (т.е. марксизм в собственном смысле слова) и создание К. Марксом материалис-тического учения об обществе, отмечал, что марксова диалектика не в состоянии разрешить диалектическую проблему соотношения единичного и общего в истории, что она исключает особенное, конкретное, единичное в угоду всеобщему и превращает людей в пассивные инструменты своего класса.

В трактовке всеобщих законов развития можно заметить некоторые акценты, навеянные, по-видимому, “пролетарской партийностью” и, что уже отмечалось, крайне негативным отношением к частной собственности. К. Маркс считал, что такая собственность как основа буржуазного общества должна быть уничтожена. В “Манифесте коммунистической партии”, написанном совместно с Ф. Энгельсом, заявлялось: “Коммунисты могут выразить свою теорию одним положением: уничтожение частной собственности”. В “Капитале” аналогичный вывод сделан со ссылкой на диалектику, на закон отрицания отрицания как на закон диалектики.

Сопоставим эту установку на отрицание как уничтожение структуры одной из ступеней социального развития с общим пониманием характера поступательного развития и с сутью закона отрицания отрицания. По Гегелю поступательное движение начинается с простых определен-ностей и что последующие определенности становятся все богаче и конкретнее. Само развитие, по Гегелю, триадично, связано с отрицанием-снятием и синтезом. Главное в законе отрицания отрицания вовсе не уничтожение, а синтез, т.е. объединение всего того, что было на предыдущих этапах, и повтор на высшей ступени характерных черт, структуры исходной ступени.

В законе перехода количества в качество акцент был сделан в марксистской концепции на скачках-взрывах (в содержании же его они соразмерны с постепенными скачками). У В.И. Ленина развитие “скачкообразное, катастрофическое, революционное”; другого типа скачки, во всяком случае явно, не учтены. И.В. Сталин постулирует в диалектике скачки-взрывы еще более категорично; диалектика, указывает он, рассматривает развитие как такое, которое переходит от незначительных и скрытых количественных изменений к изменениям открытым, к изменениям коренным, к изменениям качественным, где качественные изменения наступают не постепенно,
а быстро, внезапно. Выдвижение на первый план скачков взрывного характера связано с абсолю-тизацией роли социальных революций.

С такой трактовкой закона перехода количества в качество связано и несколько своеобразное истолкование закона единства и борьбы противоположностей – в этой концепции чувствуется идея конфликтности, ныне разрабатываемая в конфликтной модели диалектики. Акцент делается на борьбе. В.И. Ленин утверждал, что единство (совпадение, тождество, равнодействие) противо-положностей условно, временно, приходяще, релятивно. Борьба же взаимоисключающих противо-положностей абсолютна, как абсолютно развитие, движение.

Эта концепция развития может быть названа политизированной (или идеологизированной) моделью социальной диалектики.

Наряду с такой интерпретацией диалектики в рамках диалектического материализма возмож-на иная модель диалектики – гуманистическо-диалектическая. Здесь могут быть соединены непротиворечиво принципы материализма, диалектики и гуманистичности, а сама диалектика может быть освобожденной от деформаций партийно-классового порядка и раскрыть свою многогранность применительно к социуму и духовному миру человека.

Итак, в диалектико-материалистической концепции развития имеются по крайней мере два направления. Второе из них, опирающееся на идеи молодого К. Маркса и пробивавшееся сквозь официальные догмы в течение ряда десятилетий, оказывается, как показала история, наиболее реалистичным.

Помимо рассмотренных моделей диалектики, имеются еще иные концепции, среди которых можно отметить негативную диалектику франкфуртской школы, трагическую диалектику, диалектику эпистемологической рефлексии и другие трактовки развития, разрабатываемые
в западной философии. Среди концепций, сложившихся в русской философии, наиболее значительными являются диалектика теокосмического Всеединства, парадоксальная диалектика, антиномическая диалектика. Разнообразие трактовок говорит не о беспочвенном фантазировании философов по поводу развития, а о многогранности и многоуровневости самого феномена развития и о возможности построения относительно самостоятельных концепций (в том числе под влиянием социальных факторов и личностных мотивов). Важно увидеть в каждой из них позитивные стороны и начала и постараться свести эти стороны в единое целое. Если говорить
о будущем развитии диалектики, то можно надеяться на осуществление исторического синтеза множества концепций развития Запада, Востока и России.


Формы прогрессивного развития

В проблему прогресса в качестве одного из ее аспектов входит вопрос о формах прогресс-сивного развития. Исследователи сходятся в том, что формы такого развития (по отношению
к социальным явлениям) разнообразны. Выделяются: линейная (или лестнично-поступательная) форма, спиралеобразная, веерная, волновая и др.

Пример веерной концепции развития – концепция исторического круговорота цивилизацией английского историка и социолога А.Д. Тойнби (1889-1975). Согласно Тойноби, в истории человечества сменилась 21 цивилизация; из них 13 основных; каждая проходила стадии возникновения, надлома и разложения, после чего погибала. К настоящему времени, считает он, имеется пять основных цивилизаций: индийская, китайская, исламская, русская и западная. В любой из них имеется прогресс в духовном совершенствовании, в религиозных верованиях и т.п. В концепции А.Д. Тойнби некоторые критики усматривают круговороты.

Однако цивилизационный путь у него по форме ничем существенным не отличается от геологических этапов в развитии Земли; и если мы линейность в таком развитии не считаем круговоротом, то неверным будет его точку зрения относить к недиалектическим “круговоротным” построениям. Его представление об отдельных цивилизациях действительно линейно (до определенной точки происходит поступательно-прогрессивное развитие), а в другой системе отсчета – в рамках всего общества – веерное. Веерность, заметим, не исключает синтетической картины общества.

Одной из форм прогресса является восходяще-волновое развитие. Согласно концепции волнообразного прогресса, материальная система вначале развивается интенсивно, затем темпы развития ослабевают в результате ограниченных возможностей структуры, наступает период движения как бы по плато, затем начинается спад развития; отсюда – два варианта будущего: либо структуры претерпевают трансформацию и дают начало новому, более быстрому развитию, либо, если их не трансформировать, система будет деградировать и в конце концов разрушается. Количество волн в таком прогрессе зависит от возможных вариантов структур.

При развитии системы может происходить видоизменение формы прогресса под влиянием не только внутренних, но и внешних условий. Речь идет, разумеется, не о мире в целом,
а о конкретных материальных системах, в данном случае об обществе.

Обратим внимание на одно из научных исследований. В начале XX века было установлено влияние космических факторов на развитие общества и жизнь людей. В книге А.Л. Чижевского “Физические факторы исторического процесса” (Калуга, 1924) были обобщены результаты многих исследований. Факты показывали, что ритмы солнечной активности воздействуют на динамику эпидемий, урожаев, на социальные события (возникновение революций, войн и т.п.).
А.Л. Чижевский утверждал, что судьбы человечества находятся в зависимости от судеб Вселенной. Периодичность мощного воздействия Солнца на человечество в среднем составляет 11-12 лет. В качестве иллюстрации такой зависимости можно вспомнить отечественную историю: 1905, 1917, 1929, 1941 годы.

В связи с вопросом о прогрессе встает проблема развития духа, включающая вопрос о том, конечен или бесконечен прогресс человеческой цивилизации. Научная философия, в принципе, не ставит пределов прогрессу духа, за исключением одного: дух всегда будет находиться во взаимозависимости с природой; материя неисчерпаема, бесконечно и ее познание, которое в своем поступательном развитии может приближаться к абсолютному раскрытию ее разнообразия, но при постоянном росте объема истинной информации все же никогда не будет в состоянии охватить бесконечную природу полностью. Всегда останется область непостижимого.

Современная космология не отрицает неизбежности гибели Солнечной системы, более того, существуют модели Вселенной (точнее, известной нам части Вселенной), согласно которым должны погибнуть и Солнечная система, и Галактика. Открытие в 1926 году американским астрономом Хабблом красного смещения в спектрах галактик, истолкованное под углом зрения эффекта Допплера и имевшее следствием признание удаления галактик с огромной скоростью, близкой к скорости света, послужило толчком к созданию многих моделей Вселенной – “расширяющейся”, “осциллирующей”, “инфляционной”, – полагающих началом расширения сингулярное состояние материи и возврат Вселенной к этому состоянию, исключающему не только все живое, но даже молекулярный и атомарный уровни организации материи.

В последние десятилетия, однако, в представлениях о Вселенной происходят глубокие изменения. Все более укрепляется мнение о недопустимости экстраполировать наблюдаемую исследователями часть Вселенной на “Вселенную вообще”, тем самым снимается проблема сингулярности материи. Все больше доводов обретает концепция осциллирующей Вселенной, такая ее разновидность, которая отвергает сингулярность также для метагалактики, признавая расширение и сжатие до иного предела. В общем вырисовывается картина постоянного изменения, постоянного движения галактик, но не гибели всей их системы.

За прошедшее столетие в качестве теоретической, а затем и практической встала проблема выхода человека в космос. Освоение космоса необходимо не только для дальнейшего развития общества на Земле. Оно необходимо и в целях обеспечения бесконечного развития самого человечества. Ставится вопрос о создании принципиально новых ракетных двигателей – ионных, плазменных, фотонных, о создании межзвездных и даже межгалактических кораблей, достигающих околосветовых скоростей. Выдвигаются планы преодоления сверхперегрузок,
в которых окажется человеческий организм на начальном этапе такого полета. С опорой на теорию относительности Е. Зингер показал, что, имея новую технику, человек сможет в пределах своей индивидуальной жизни попасть в практически сколь угодно отдаленную область Метагалактики. Предполагается, что если освоение Солнечной системы займет около тысячи лет, то для освоения галактики потребуется от одного до десяти миллионов лет. Так что если принять, что Солнечная система будет функционировать еще примерно 5-6 миллиардов лет (для Галактики – 10 миллиардов), то для человечества при оговоренных и других условиях не исключается полностью возможность миграции на другие звездные системы или другие галактики.

Такая возможность, однако, перечеркивается угрозой гравитационного коллапса, представ-ление о котором содержится в современных моделях расширяющейся и пульсирующей Вселен-ной. Но в последние десятилетия появились данные, вызывающие сомнение в правильности интерпретации смещения в спектрах галактик к красному концу на основе эффекта Допплера. Этот феномен может быть объяснен как следствие уменьшения энергии и собственной частоты фотонов при движении их в течение многих миллионов лет в межгалактическом пространстве,
в результате взаимодействия с гравитационными полями, фоном нейтрино, не наблюдаемой пока материей. Кроме того, установлено аномально высокое красное смещение в спектральных линиях квазаров; если бы такое смещение было обусловлено эффектом Допплера, то скорость удаления квазаров в 2,5-2,8 раза превышала бы скорость света. Все это, как и неясность возникновения сингулярности, характера пребывания физической материи в этом состоянии, причин большого взрыва и т.п., меняет характер представления о Метагалактике и Вселенной и усиливает аргументы в пользу предположения о возможности бесконечного существования мыслящего духа.

Не исключается возможность в крайне отдаленном будущем установления преемственности
в развитии ряда однопланетных или однозвездных цивилизаций и слияния духовных систем планетного масштаба в единый поток интеркосмического сознания.

Такая возможность маловероятна, близка к нулю, но не исключена полностью. Если она реализуется, то мыслящий разум, имея начало в конкретных природных системах и обладая также границей в смысле невозможности встать над природой, обретет новое измерение и перед ним откроется перспектива бесконечного, в принципе, существования. Как писал Гегель, “природа самого конечного состоит в том, чтобы выходить за свои пределы... и становиться бесконечным”.

Итак, у цивилизации, у мыслящего духа, существующего на Земле, имеется две возможности: одна – прекращение существования под влиянием внешних или внутренних причин – и другая – обеспечение бесконечного прогресса.

Оглавление
Проблемы социальной философии.
ЦЕННОСТИ
Определение понятия «ценность»
Виды ценностей
Ценности и оценка
Определение понятия «культура»
Типы культуры
Культура как динамическая система
Особенности современной культуры
ФИЛОСОФИЯ ТЕХНИКИ
Техника и технология
Влияние развития техники на труд
Специфика технического знания
Философское осмысление техники
МИР ГЛОБАЛЬНЫХ ПРОБЛЕМ
Глобальные проблемы и глобалистика
Глобализация
Пути решения глобальных проблем
Биологическое и социальное в человеке
Атрибуты человеческого бытия
Проблема свободы
Любовь
Проблема цели жизни
ОТЧУЖДЕНИЕ. ОДНОМЕРНЫЙ ЧЕЛОВЕК
НА ПУТИ К ПОСТИНДУСТРИАЛЬНОМУ ОБЩЕСТВУ
Концепция постиндустриального общества
Роль научного знания в постиндустриальной цивилизации
Информационное общество
ПРОГРЕСС КАК ПРОБЛЕМА
Критерии прогресса
Основные концепции социального развития
Формы прогрессивного развития
Все страницы